В субботу я отправлялся на велосипеде к морю. Там, в прибрежном районе, жила Цецилия Динере. По прибытии в Израиль ей выделили квартиру в государственной постройке, но вскоре выяснилось, что жить самостоятельно, без присмотра, она не в состоянии. Поэтессе к этому времени перевалило за семьдесят. Появились признаки старческого слабоумия. Выходя из дому, она теряла ориентацию, не могла найти обратную дорогу, бродяжничала; ночевала, где придется. Мэрии становилось об этом известно по звонкам из полицейских участков, куда болезная попадала при задержании. После ряда медицинских комиссий и освидетельствований Цецилии предоставили место среди выживших из ума стариков и старух, при полном зачастую неведении несчастных, куда их поместили и зачем. И никогда бы мне с ней не познакомиться, если бы не случай…
Стою я на перекрестке. Рядом седовласая старуха двухметрового роста опирается на посох и покачивается, как маятник — видно, что тяжело ей сходу начать двигаться. Нужна инерция. Я помог перейти на другую сторону.
— Бася Цин 1 , — отрекомендовалась и протянула жилисто корявую руку. Оказалось, что она из Латвии и что за ее плечами гетто Даугавпилса 2 и лагеря уничтожения Кайзервальд 3 и Штутгоф 4 . — Добрый ты человек, — сказала она на прощанье, посматривая на меня сверху вниз, и попросила телефон. Через несколько дней позвонила и запросто, как старому знакомому. — Есть у меня подруга, латышская Ахматова. Так ее величали критики в советские времена. В Израиле у нее только я, но ты же углядел, что я нетранспортабельная… Очень тебя прошу, возьми над ней шефство…
И я шефствую… 15 км. — туда, 15 — обратно. Заднее колесо вихляет из-за чуть обозначившейся восьмерки — поскрипывает с утра, когда солнце еще не успело накалить библейскую землю до полуденной злости.
В комнатенке — койка, окно с видом на море и на прикроватной тумбочке стопка книг на латышском. Цецилия берет книгу, поглаживает, открывает, выхватывает глазами несколько строчек, читает молча, закрывает, грустно смотрит в окно и рассказывает о текущем житье-бытье вперемежку с вкраплениями неизбывной давности.
— Меня могут убить, угрожают расправой, обзывают стукачкой; говорят, что я на КГБ работала, считают сумасшедшей, — говорит Цецилия безадресно и продолжает, — они люто ненавидят меня, издеваются и смеются надо мной, когда я говорю им, что я великая поэтесса. Я этого не вынесу, устыдите их, урезоньте хоть как-нибудь.
— Кого их? — спрашиваю Цецилию.
— Администрацию! — отвечает она и, повернувшись ко мне, смотрит глазами, неизмеримо выразительными от гнева.
Несмотря на ее сумбурно бредовое негодование, я все же подумывал, что здесь кроется некая достоверность…
Сегодня я решил проведать Цецилию в будний день, чтобы побеседовать с администрацией дома престарелых. Я объяснил причину посещения, пересказав в смягченном виде жалобы моей подопечной.
— А что?! — заведующая сняла очки и глаза у нее вдвое увеличились, — быть признанным писателем Советской Латвии, издаваться многотысячными тиражами и не работать на КГБ?..
Я тут же подумал, что такая беспардонность зиждется на безнаказанности и отношение к Цецилии не из ряда вон выходящее, но негласно бытующая в таких учреждениях норма. «А не может ли быть, что психологические удары по болевым точкам стариков и старух направлены на то, чтобы вызывать у них стрессовые состояния и тем самым укорачивать их жизнь? — причина капитальная — экономия государственного бюджета». И тут же мою фантазию подогрели бунтарские чувства. Я увидел стариков, вышедших в знак протеста с транспарантами впереди каждой колонны: ДОМА ПРЕСТАРЕЛЫХ — ЭТО КОНВЕЙЕРЫ СМЕРТИ.
«Нужно стороннее вмешательство» — решил я. Начал обзванивать, и одного все-таки нашел. Бывший москвич. До израильских посиделок экспериментировал в Сербского 5 . Вероятнее всего — улыбчиво свирепствовал! Но я все же обратился… Пустой номер. Навестить Цецилию он отказался. И не извиняющимся тоном, а в лоб: «Некорректно! — отрезал он и подкрепил восклицание словами народной мудрости, — лезть со своим уставом в чужой монастырь». Осознал я гнетущую незыблемость ситуации в целом и решил подогревать у Цецилии интерес к жизни с притягательной для нее стороны. И тут же убедился: интеллект у нее нисколечко не ослабел — все тонкости и нюансы современного литературного процесса ей известны — она прекрасно ориентируется в поствременном пространстве.
— Жаль, что вы не знаете латышского — раньше, в Риге, я находилась в дружеском окружении, а здесь замкнута, словно в сартровской колбе, — сказала она со вздохом.
— Да, — ответил я, — но выход все же есть: вы владеете русским.
-Я могу говорить еще на четырех языках, — и, заметив мое любопытство, перечислила: — идиш, немецкий, французский и греческий; но творить — только на латышском.
— Давайте поэкспериментируем. Вы сделаете подстрочник хотя бы одного своего стихотворения и параллельно прочитаете на латышском…
— Ну и что из этого?!.
— Я сделаю авторизованный перевод.
— Вы?!
— Я и никто другой, — мои глаза сделались мечтательными, — Министерство абсорбции выделит вам, как новоприбывшей, деньги на издание, и рекомендации вам не нужны, потому что вы литератор известный.
И с этого момента началась работа над текстами. В следующий мой приезд Цецилия приготовила подстрочники. Прочитала свои стихи и на родном языке. В отрешенном уединении, чтобы никто не мешал, я выстраивал, удлинял, укорачивал, варьировал и в итоге получил снисходительное ее одобрение: «…смотрю на настоящее / без горечи и сожаления — / на нашу планету, / на огромные витражи / ночного Бат-Яма, / похожего чем-то на Ригу; / на людей, / которые поглощаются / разрекламированным каньоном / и — выплевываются…» И еще один момент — намек на самоубийство, навеваемый, очевидно, видом из окна на золотисто выпуклую поверхность Средиземного моря: «…надо мной / проплывают медузы, / но моя радуга / высоко — / в небесах, / где меня / уже никто / никогда / не достанет!»
В течение двух лет переводы были готовы, набран макет и получены деньги. Предисловие написал Григорий Канович 6 . Книжица родилась по объему небольшая. Название «Аспаклария». Весь тираж был складирован, по просьбе Цецилии, в углу ее комнаты. Но вскоре выяснилось, что ни один русскоязычный книжный магазин «провинциальный товар» на продажу не принимает. На подобного рода книги, изданные в Израиле, нет спроса…
Явная невостребованность давила и угнетала (в былом выпускаемые ею произведения расходились со световой скоростью). Глаза у нее глубоко запали. И ходить она стала как-то бочком, чуть ли не крадучись, словно не желала быть кем-либо замеченной. Жилицу, по рассказам нянечек, обнаружили в сидячей позе около складированных книг, на которые мы (я и она) накинули пару дней тому назад для камуфляжа белую простынь. Цецилия пододвинула казенный стул, присела и умерла в нем, положив голову на тиражированное возвышение, словно на приготовленную плаху.
16.07.2008
ПРИМЕЧАНИЯ
1 Бася Цин (1912-2008) — ветеран сионистского движения в Латвии, участница антифашистского Сопротивления, автор книги «Выжить, чтобы вернуться». Репатриировалась в Израиль в 1991 году.
2 Даугавпилс — районный центр в Латвийской Республике. Здесь в 1941 г. было создано еврейское гетто.
3 Кайзервальд — концентрационный лагерь в Латвии к северу от Риги.
4 Штутгоф — концентрационный лагерь (был расположен в низовьях Вислы).
5 Государственный центр социальной и судебной психиатрии имени Сербского (базируется в Москве). В советские времена использовался для подавления инакомыслящих.
6 Григорий Канович — родился в 1929 году. Русско-еврейский писатель. Пишет на литовском и русском языках.
