“Впервые в жизни дома”. Шуламит Шалит о творчестве Сары Погреб

Безбожниками не бывают
Художники и поэты,
Что света не добывают,
А сами источники света…

В горькую минуту сложилась у Cары Погреб эта цепочка слов – умирал друг-художник Ося Островский. А поминальной молитве по нему звучать отныне в тишине комнат и залов – навечно.
Сару, как, впрочем, не только поэтов, спасает в тяжелые минуты ремесло. Ее дело – вязание на спицах русской речи. Вязальшица – еврейская душа. Это и о себе, и о нас с вами, решившимися на разрыв:

Ну и что? Все равно не своя.
Не свои – хоть умри!
Собирайся, народ мой,
ты тоже великий – с вещами…

Каждый – в свой черед сдает экзамены. На знания. На выживаемость. На память о себе. Все и вся держат экзамен перед временем. Искусство, музыка, поэзия. Шекспир и Пушкин, Цветаева и Ахматова – и они в каждую новую эпоху проверяются на прочность. А как оценить творящих в наше время, живущих рядом? Даже не будучи в состоянии оценить в полном объеме (близкое все-таки расстояние) такое явление, как Сара Погреб, мы интуитивно, с первой строки, чувствуем какой-то толчок, движение мысли, ответность чувства – навстречу!
Явление высокого ряда: не могла и не желала служить неправде – и не писала сорок лет. Сорок! Но не пребывали в покое ни душа, ни мысль. Язык – молчал. Если брала в руки перо, то как литературовед. Писала о Тютчеве, о поэме Пастернака “Спекторский”, о раннем Маяковском и поздней Цветаевой.
Проба голоса на вселенский слух явилась с перестройкой. Как школьница, протянула тетрадку со стихами Зиновию Гердту – он был на гастролях в Магнитогoрске, она там же гостила у сына. Артист и ценитель стихов не отмахнулся, но и радости особой не выказал. Вернулась в Крым – домой, там и настиг телефонный звонок от Давида Самойлова: прочел тетрадку, переданную взволнованным Гердтом. Пригласил Сару в Москву. А там, начав слушать, прервал, попросил прощения, позвонил соседу, Юрию Левитанскому: “Спускайся, тут стихи”. Большая подборка вышла в “Дружбе народов”, за ней и книга. Тиража не дождалась: уехала с мужем – инвалидом войны и с семьей сына Ромы в Израиль. Второй сын, Боря, пересылал из Москвы пачками первую книгу Cаpы Погреб “Я домолчалась до стихов”.
В 1996 году вышел второй сборник “Под оком небосвода” (издательство “Скопус”), с умным, обстоятельным, очень личным и добрым послесловием Доры Штурман.
А осенью 2003 года и на московской и на франкфуртской книжных ярмарках появилась новая книга избранных стихотворений Сары Погреб “Ариэль” (“Гешарим”, Иерусалим – “Мосты культуры”, Москва).
Обретение голоса еще большей силы и чистоты произошло на земле Израиля, – от первого шага и первого вздоха, – на земле, к которой не прибило, а в которую удостоило взойти – за муки, верность себе, своим бабушкам и дедушкам, своему имени – Cаpа!

Холмы. Простор со всех сторон.
И маки затопили склон
И первозданные террасы.
Был Бог возвышен и влюблен,
Ошлепывая эту массу.
И Жизнь явилась от любви.

Она – Израилю прямым текстом в любви не объясняется. Но родным, родимым изумленно чувствует:

Я просыпаюсь поутру
впервые в жизни дома.
И не вдали, а здесь умру.
Мне с этим повезло.
И в свой город Ариэль и в его окрестности влюбляет:
Вот холмы.
Ну как могла я – без?
Небеса рассветные в промоинах,
И ложбина эта Богом скроена.
У зрачка – былинок тихий лес…

Ее стихи, положенные на музыку, стали официальным гимном Ариэля. Случай не частый. Ариэльский хор исполняет их на русском и в переводе на иврит. Стала лауреатом Литературной премии Союза писателей Израиля.

Наконец я на этой земле.
Я в еврейской стране,
Чтобы все, что случится,
со мною случилось.
А Россия во мгле.
Но Россия осколком во мне.
Мы бываем вдвоем.
И она мне приснилась.

Первое сильное ощущение от стихов – слепок образа пишущего. О нет, она не “неземная”. Она может поделиться рецептом: “накрошить меленько картошечку и еще мельче лучок, добавить соль, перец и подсолнечное масло. Объедение”. Секрет в “меленько”…
Но как легко с этого земного пространства она взлетает ввысь.
И вслед за ней отрываемся от земли – легко и празднично – и мы, ее читатели, и лучше видим окрест и учимся любить свой Цфат, свой Кармиэль, свой Негев, свои маленькие речки и большие моря.
Вот ее ариэльское утро. У них там, в Ариэле, если нет терактов, всегда тихо. А у меня в Тель-Авиве так же тихо только в субботу. Для меня это утро шабата:

“Просыпаюсь от щебета. Древа рассветного чудо – / Это тремоло птичьего хора, органного гуда. / Нет, не выхлопов треск, не будильник, представьте, а щебет. / Ну, не детство, не юность, но все-таки ветер оттуда. / Отучиться сердиться. И заболевать от обиды. / Что такое обида для сердца, видавшего виды?.. Просыпаюсь – и щебет! Зовет ариэльская птаха: / – Поскорее расправь свои длинные крылья для взмаха!”

Это не только самой себе, но и всем нам, нуждающимся порою в толчке извне – живи, радуйся самой жизни, твори!
Давно у меня не было такого желания – взять сборничек стихов с собой, куда бы не вела дорога. Лучшее лекарство – то, что дал врач, которому доверяешь. А от тоски, для утоления печали, душевной поддержки, для духовного сопереживания – ее стихи.
Стихи Сары Погреб хочется читать самому и – нестерпимо – немедленно прочесть другому. Стих ее как будто прост, но сбит мастерски, просто мастерство в нем не выпирает. Всё – ритмы, рифмы – идет за мыслью, но ничего холодного, гладкописного, щеголеватого, ничего и сентиментального, ничего и женственно-интимного.

Я не умела про любовь.
Ладоней, губ и душ сближенье,
Планеты головокруженье…
Уймись, струна. Не суесловь.

И там, в России, многое любила и бывала счастлива.Но –

Я отвалила родимую глыбу
И получила право на выбор.
Выбрала небо синего цвета,
Длинное лето.
Нерусское лето.

Выбрала себе – и русскому человеку не в обиду, ибо злости в ней нет, хотя и сказала: “Ох, сизокрылый этот край не притворялся отчим. / Когда-то снилось, что дитя, а вышло – в горле кость.” А радость всякому понятна: “Достались мне библейские пространства / И дали дальнозоркое стекло”.

В стихах немало горечи, а стихи светлые.

“Для этих мест нас Бог лепил” – знаю все, что в этом цикле, но возвращаюсь, чтобы губы произнесли, как пропели: “Я начинаю с откоса, с обрыва”, или “Распахнутость чайки возьмете с собою…”, или “Он был, благословенный этот миг…”. Б-же мой, это она мне подарила. Когда прочла по телефону только что законченное: “Я полюбила камни и траву. / Я не уйду. / Я тоже уплыву”, – и услыхала мое молчание, а у меня сдавило горло, тут же сказала: “Раз тебе понравилось, тебе и подпишу”. Вот так просто? Ни за что?..
Но это не только мне, это всем, у кого “он был, благословенный этот миг”.

А другие стихи и циклы? Как писалось, не знаю, а как написалось, исправлялось, состоялось – все помню. Записывала за ней все варианты, чтоб не забыла, потому что сама Сара часто и не записывала, а читала, как ворожила. Другие названия циклов: “Когда-то у него была война”, “И уткнусь я в поэзию лбом”, “Все слилось, и где начало”- все выверено, все на месте. А какая естественность, сколько света и простора.

Не гладило время меня по головке,
А ладило время на нас мышеловки.
Судьба на закате ко мне пригляделась,
Смеясь наградила за тихую смелось:
Мне выпали дали –
Без краю, без меры.
Слова мне достались,
Слова – и размеры.

Мое давнее пророчество исполнилось. На выход второй книги я писала, что предвижу, как многие стихи Сары Погреб выпорхнут из книги и разлетятся в сборники других поэтов – эпиграфами. Так и случилось.