В Москве
Московский март. Зиме уйти давно бы,
но все в снегу — проулки, тупики.
Носы уткнувши в рыхлые сугробы,
в Кривоколенном спят грузовики.
А я шагаю по Москве огромной,
поездкою в метро оглушена.
Навстречу мне гравюрою знакомой
встает вдали зубчатая стена.
Блестит на башнях запоздалый иней,
старинной бронзой купола горят,
а в вышине, уже весенне-синей,
белеет исполинский циферблат.
На древние гляжу сооруженья,
в седую окунаюсь старину
и, перепутав правила движенья,
в потоке современников тону!..
1941
Рассвет в Ялте
Умылось солнце не спеша
и на сиреневые склоны
из золоченого ковша
плеснуло бронзы раскаленной.
Зарделись горные хребты,
поникла ночь, от солнца прячась,
и, в бездну прянув с высоты,
разбилась в пурпуре горячем.
Идет стремительно заря
по виноградникам зеленым,
и небо цвета янтаря
плывет над морем изумленным…
А в тихом доме на горе,
в тени платанов и орехов,
в окно, открытое заре,
глядит задумавшийся Чехов…
1967
Утренние стихи
Нет спору — все в Природе мудро!
Но вдруг порой нахлынет грусть:
однажды в мире будет утро,
когда я больше не проснусь.
И без надежд на снисхожденье,
пока дышу,
пока творю,
я славлю счастье пробужденья
и утра каждую зарю!
1970
Камертон
Есть совести надежный камертон —
сверхчуткий инструмент, для глаз незримый:
сердца настраивать на чистый верный тон
он помогает нам неутомимо.
Кто невзначай решит им пренебречь,
глядишь — уже мельчит, кривит душою,
легко заботы сбрасывает с плеч,
и не проймешь его бедой чужою.
Не дай же сердцу обрасти корой
и, чистые заслышав позывные,
все рычажки его, пружинки потайные
по камертону совести настрой.
1970
***
Все можно высмеять на свете:
любовь, и дружбу, и добро;
все можно в неприглядном свете
представить — было бы перо!
И мастаком по этой части
недаром делается тот,
кто не вкусил от дружбы счастья,
любви не знал,
добра не ждет.
1968
Костер
Костер на опушке пылает,
веселый, шальной и трескучий, —
теплом одарить нас желает
в награду за хрусткие сучья.
А звездное небо над нами —
как сказка далекого детства…
На ясное, щедрое пламя
гляжу — не могу наглядеться.
И, словно в торжественный праздник,
светло на душе и тревожно.
Пускай никогда он не гаснет,
вечерний костер наш дорожный!
Пусть это лесное приволье,
родные долины и взгорья —
земля, что любима до боли,
вовеки не ведает горя.
1940
***
Когда в дугу согнут меня года,
прилежно выбелив каштановые пряди,
судьба-насмешница, быть может, хоть тогда
соединит нас вместе, шутки ради.
Пускай иных смешила бы подчас
двух стариков угрюмая отвага —
я горстку дней, оставшихся у нас,
почла бы за неслыханное благо.
1958
Сорок первый
Скрипнула внизу входная дверь.,
Затворилась с грохотом знакомым…
Вот и все. Не слышно мне теперь,
Как ты удаляешься от дома.
Я стою на лестнице одна…
Словно солнце в мире погасили!
Тише, сердце!.. Нынче ведь война,
Помоги мне боль мою осилить.
Старый клен колышется во сне —
Тень струится зыбкая к порогу…
В этот час по всей моей стране
Провожают путников в дорогу.
И поют на тысячи ладов
Двери — уходящим на прощанье.
Женщины стоят в тени садов,
Путники скрываются в тумане…
Сколько в сердце света и любви —
Столько в сердце гнева и печали!
Над рекою — облако в крови,
Наш корабль, горящий на причале…
1941
Лавка букиниста
Напротив Оперы когда-то
Был балаганчик меж домов.
Там букинист подслеповатый
Среди растрепанных томов
Сидел на шаткой табуретке
И чай на плитке кипятил…
В лавчонку ту за книгой редкой
Порой Довженко заходил…
Снежок обтопав на пороге,
Еще здоров и невредим,
Сюда с корпункта по дороге
Спешил Охрипенко Вадим.
Покончив к вечеру с делами,
Блистая ранней сединой,
Здесь над поблекшими томами
Склонялся Рыльский в день иной.
И, стариной не увлеченный,
(Он книг пожухлых не листал),
Сосюра, радостно-смущенный,
Здесь нам стихи свои читал…
…Иду знакомою дорогой —
Все та же будто бы зима.
Лишь нет лавчонки той убогой,
Теперь здесь новые дома.
Но место есть —
Под снегопадом
Иду, полузакрыв глаза,
И зазвучат вдруг — близко, рядом —
Живые снова голоса…
И в зыбком кружеве метели
Передо мною оживут
И проплывут родные тени,
Родные лица
Проплывут…
1968
***
Не пытайтесь в строке бравурной
Скрыть душевную пустоту,
Не вышагивайте на котурнах —
Чтоб заметили за версту.
У поэтов есть гордое право —
Людям сердце свое отдавать.
Им не страшно, что может слава
Ненароком и запоздать…
***
Пчелиный рой к весенним травам
Мохнатым золотом летит.
Весна шагает по канавам,
Роняя ландыши в пути.
Сверкая охрой, новый катер
Скользит впервые по Днепру.
На улицах в цветистых платьях
Выводят няньки детвору.
Я на углу тебя встречаю
И, не сговариваясь, вдруг
К пустому дачному трамваю
Бежим, не разжимая рук.
Трамвай бросает, как качели,
Кондуктор в шутку хмурит бровь…
За городом теплынь и зелень
И птичья звонкая любовь.
1939
Июнь
Напрасно с самого утра
сижу над чистыми листами:
стихи не пишутся. Жара —
какой не описать словами.
Решетка на балконе жжет
и от цемента жаром пышет.
Спасая лапы, рыжий кот
стрелой проносится по крыше.
Воюя ложкой с тучей мух,
соседка варит землянику…
В пыли раскинувшись, петух
разинул клюв и смотрит дико…
Пылают стекла во дворе…
Перо сжимаю — пальцам больно! —
Пишу насильно. И невольно
стихи выходят — о жаре.
1936
***
Фонари, тоскуя,
стынут у дверей.
Не к тебе иду я —
к матери твоей.
Встретит на ступенях,
подведет к огню.
На ее колени
голову склоню.
Все она узнает,
все без слов поймет,
молча приласкает,
боль мою уймет.
Ты войдешь и, строгий,
встанешь у окна.
Скажет мать:
Не трогай,
не к тебе она.
1933
