СТИХОТВОРЕНИЯ ИЗ КНИГИ «СТИХИ ПРОШЕДШИХ ЛЕТ»
О ВРЕМЕНИ И ПРОСТРАНСТВЕ
ХОЛИАМБЫ
Бились мы в певучем звоне
металлических ветряков,
Мы рыдали в долгом крике
утонувших в пространстве птиц,
А потом приколдовались
волшебством изреченных слов
К белизне простых и чистых,
равнодушно простых страниц.
Мы в плену покорно дремлем,
только черточки, да кружки …
Но разбудят чьи-то взгляды,
ослепительный брызнет свет,
И опять мы бьемся, бьемся,
и безумствуют ветряки,
И кричат большие птицы,
утонувшие в синеве.
1922
ТРОЕРУЧИЦА
Кто-то звал меня издалека
Клекотом орлиным на рассвете,
Одурманивал весенний ветер
Дымом тлеющего кизяка.
Кто-то звал. И я иду на зов,
И шаги торжественны и гулки,
Потому что в белом переулке
Нет ни топота, ни голосов.
Прихожу. Кругом напевный стон.
И, в огнях затепленных сгорая,
Богородица Земля Сырая
На суровом золоте икон.
Солнцем обожженный древний лик
Три руки землистой черной плоти.
Жалуемся о земной заботе
Образу Божественной Земли.
Но о чем просить? Чего хотеть?
Приходи, не зная и не веря,
Чтоб глазами раненого зверя
На нее отчаянно глядеть.
Приходи бесслезно долго плакать
Над судьбою твари, камня, злака
В этот даже птицам и зверям
Широко открытый храм.
1922
ПОД ЛУНОЙ
О луне в зеленой канаве мечтая,
Лягушки заплакала соловьями.
Огромная, круглая, золотая
Она запуталась между ветвями.
Ты звал нас, Боже, но мы не слыхали,
Священных труб архангельской славы!
Зато под луною благоухали
Везде простые сочные травы.
Зато от сияющей лунной пыли
Такими красивыми стали лица,
Что мы, прости нас, Боже, забыли
Кому и как подобает молиться.
И вот мы топтали щебень мелкий,
И лунную землю, и травы эти,
Играя в бешеные горелки,
Такие, которых не знают дети.
Мы гнались, падали в ямы, в канавы,
Росу на губах иссохших пили.
А ты смотрел на нас и на травы,
Которые лучше небесных лилий.
Ты знал: от этого дикого мая
Останется только слабая память,
Да едкий, горький вкус молочая,
Раздавленного сухими губами.
1922
ВОЗВРАЩЕНИЕ
Древние льды давно ушли на вершины,
Кости чудовищ — в диком сердце горы,
Чтобы внизу стонали и пели машины,
Крыши горели, сладко чадили костры.
Всё обошли мы, бросив родную берлогу,
Кровью играли и сходили с ума…
Возле священных рек себе и богу
Строили малые и большие дома.
Ну а теперь невинно-белы дороги,
Будто земля и не знала ничьих шагов,
Будто ее не жгли крылатые ноги
Стольких странников страстных и громких богов.
Страшно сказать самое робкое слово —
Нет языка. Широко раскрыты глаза.
Тучи приносят запах болиголова
Точно такой, как десятки веков назад.
Так же стоим теперь над росным лугом,
Над голубыми чешуями реки…
Тем же сияющим пытливым испугом
Прежнее солнце зажгло слепые зрачки.
1922
КАМЕНЬ
I
Станем же на холме, здесь в полынном аромате.
Пустим камень-корни в черной и сухой земле.
Нас обточат ливни, обовьет густой клематис
Хоть на десять тысяч разлетающихся лет.
И сначала будет поле колоситься рожью,
А потом травою и внизу и на горах,
И привеет ветер прямо к нашему подножыо
Городов истлевших никому не нужный прах.
И один из диких пастухов и звероловов
Ляжет возле камня — долго слушать и стеречь:
Дыбом кудри… Чудо: у него чужое слово
С языка… Ну что же, это наша, наша речь!
Человечьей кровью обагрятся наши ноги.
Пламя, вой и пляска на притоптанной земле…
А над нами тот же месяц, острый и двурогий,
Прежний, постаревший лишь на десять тысяч лет!
II
Зрачками божьими каменных глаз
Увидим: волки кормят ребят,
А люди ласкаются подле нас,
И душное пиво пьют, и мясо едят.
Но завидно станет и горько нам
И каменной дрожью, темные, мы задрожим:
Потому что песня — плохая пища богам,
Потому что несытная пища — кровь и дым.
О сладкое мясо, о лихое вино!
О милая наша, бедная любовь!
Прыгало сердце и страдало оно,
Если смеялся рот и хмурилась бровь…
Горе, горе, горе тому, кто бог!—
Только пляска и кровь у ног,
Только считать вечерами перья комет,
Страстной жизни переносить соблазн.
И плакать, и плакать, и плакать, когда рассвет
Слезами божьими каменных глаз!..
1922-1925
ОТВЕТ
… Поюще, вопиюще, взывающе
и глаголюще: свят, свят, свят,
Господь Саваоф!
Нету теперь соборов таких и мечетей,
Где бы очи выжгло молптвенной синевой…
Только верить зеленой спасительной комете,
Которую Герберт Уэллс увидел над головой.
Ненасытны мои глаза, чутко слушают уши…
Настоящая душа — ясная, как сапфир,
Даже когда слепит и глушит и душит
Клокочущий в тонких жилах жаркий и страстный мир!
Только смотреть и слушать. И высоко, далеко,
Над ночными разливами наших рек
Будет немыслимый орлиный клекот,
И лев, и телец, и человек!
Голоса и свет. И сразу — молчанье.
А в ответ из наших долин — тусклые молнии костров,
Горький хищный крик, жалобное мычанье,
Отчаянный плач и пустынный рев!
1922
***
Бывает на всем электрический трепет,
И пьют исступленно и слепо глаза.
И все потому, что по выжженной степи
На город идет голубая гроза.
Ты ищешь, ты в мыслях уже с небывалым —
Так знай, что тревога твоя не слепа:
На горной прогулке тебя к перевалам
Извилистой тайной уводит тропа.
А если тоска о мистическом саде —
Откуда ей статься? Не та ли вина,
Что в розовых лужах, наплаканных за день,
Тихонько лежит молодая луна?
А то, что нам кажется — пламень любовный,—
Лишь солнца немного на русой косе!
Но если в таком несомненно виновны
Созвездья, дожди, тополя и шоссе,
То это поистине дивно и мудро:
Ползя из пещерной ночной духоты,
Когда-то втянули мы древнее утро
В раздутыс ноздри и грубые рты.
С тех пор и осталось. И сладко от меда,
И кровь на снегу — веселей и красней,
И редко другая, большая свобода
Бесформенным солнцем восстанет во сне.
В догадке о той, о другой стороне.
1922
МОЛИТВА
Медленно глядя из-под сонных век,
Тянуть: Алла, Алла!.. без конца,
Зажигать посреди кликуш и калек
Восковые маленькие солнца.
А лучше в длинные космы травы
Пальцамн впиться до корней,
Головой об землю, и выть, выть
Долго-долго, туда, где небо черней.
Без имен и без слов, а просто так:
Будто вихрь ударил тугую струну.
На молитвенном языке собак,
Почитающих каменную луну.
Потому что от легких тополей
Веет горний ладан и дольный мед,
Потому что голубой Водолей
Звездное прямо в море льет.
ГРОЗОВОЕ
Наливается крепкое солнце. Наружу
Отовсюду широкий полез урожай,
И бросает весна в задремавшую лужу
Непорочный и синий по-новому рай.
И разбилась прибоем у фабрик и боен
Захлестнувшая целые версты трава…
А гроза, нарастая, таким же прибоем
Одуряет и валит тебя на кровать:
«Знаю, книжками долго шуршала за печкой
Да низала стихи… Это дело! Пора:
Погори-ка немножко торжественной свечкой
От луны до луны, от утра до утра!
Погори, погори, чтобы больно и жарко…
А потом, под ветрами от солнц и планет,
О последней слезе воскового огарка
У тебя удивительный выйдет сонет!..»
Простучало в ушах, обожгло, прошумело…
Ведь бывает же сонная кровь горяча!
Это правда: худое и бледное тело,
И негибкое, словно большая свеча.
1922
***
Огонь пила и ела
И дышала полынным огнем.
А солнце – там, у предела, –
Падало за плетнем.
И опять на другом рассвете
Вылезало из ворот…
Пускай исцелует ветер
Мой обожженный рот!
Неужто не мирно, не скоро
Успокоюсь на этом ветру?
Зачем вы, мир и город,
Разгораетесь поутру?
Играющее пламя,
На меня кидаетесь вы
Гудками, колоколами
Да разливом травы…
Что ж, я пойду в пустыне,
Поплыву в пироге, на льдине…
Пускай у черной скалы
Меня заклюют орлы!
1923
ГАМАЮН
Семипудовые поднимешь веки,
И — шире ноздри, и тревожней — уши…
И вот нахлынут; гул и вихорь некий,
Моря и многорадужные суши!
Звенит… Не ветер набежал по дюнам —
Звенит окошко… На окошке — птица.
И это только значит: Гамаюном
Большая песня ноет и стучится!
Впускаешь? Охватило, закружило…
Ну, птица с человечьей головою!
Уже поют натянутые жилы,
А в комнате — такое грозовое.
А в комнате — такие беспорядки:
Бунтуют гейзеры, и пляшут луны
И радуги… Беги же, без оглядки,
Куда не залетают Гамаюны!
Наверно есть и двор, и сад, и даже
Довольно трезвый ветер и рогами
Там месяц не бодается… Земля же
Тверда и неподвижна под ногами!
Свободен, думаешь? Попробуй, сделай,
Чтоб не безумило от каждой птицы,
А песня, притаившись, не глазела
Сквозь удивленные твои ресницы.
1923
***
Ослепило собор, вокзал и дом,
Ослепли душа и роса.
Островами и джунглями потом
Тревожно пахла гроза.
Потом — забудь о себе и душе.
Пугая голос и шаг,
Пространство глаза безумит уже,
Время поет в ушах!
Сквозь оранжевый воздух — на луну
Твои — не твои слова…
А площадь палубой пляшет… Ну,
Стоишь и дышишь едва.
Потому что, каждый это поймет,—
Бывает любовь, как вино,
Бывает и мудрость, как буйный мед,
Перебродивший давно.
И мудрость на трижды святые холмы
Отыщет забытый след…
И правнукам песенку сложим мы
Вперед на тысячу лет.
Про себя, про весну, про сон и боль…
И дрожью губ и ноздрей
Найдем на камне древнюю соль
Самых первых морей.
1923
Голод наступает иногда —
Странный голод разума и сердца:
Пусть бы в миске плавала звезда,
Вместо лука, потрохов и перца.
И когда заря идет в овсы
Мимо удивленного колодца —
Звездами пропитанной росы
Страстный вкус и холод узнается.
Не смешно ли! Куры, облака
В визге неподмазанной мажары,
А на кончике сухого языка
Марсы, Сириусы и Стожары.
Все равно — фруктовый сад и рай.
Все равно — ни декабря, ни мая …
Губы раскрываются: отдай!
И слегка бледнеют, ожидая.
Ну, а пальцы знают: мир не храм.
Длинные, над морем, городом и нивой,
Самых неприкосновенных ран
Ищут ненасытно и тоскливо.
1923
СОНЕТ
Притягиваю пальцами рассветы,
Что медлят, сонные, в оконной раме,
Потом дышу садами и горами
И не боюсь ни ночи, ни приметы.
И верно кровью жил моих согреты
Дома и звезды, если вечерами
Я слышу принесенные ветрами
Священные и страстные сонеты.
Вот мы словами жжем, колдуем, лечим,
А я не смею словом человечьим
Связать четырнадцать внезапных строчек!
От них огнями брыжжет камень серый,
Краснеет рот, и тополевых почек
Широкий запах ширится без меры!
1923
ДВОЕ
Кочуют высокие солнца, а мы живем у себя на земле.
Не для нас ли звонкое утро дрожит на каждом
стебле и стволе?
Жарче безумствуют соловьи и пахнет нескошенная трава,
Если на мне рука твоя, надо мною твои слова.
О, если на мне рука твоя — не знаю больнее минут!
И вот они — как тысячи звезд, которые колют и жгут…
Но моей тоски и крови моей не отдашь не друзьям, ни врагу,
Потому что многое вижу я и многое могу!
Ты глотаешь пустую лазурь и вот — играет солнышко на трубе…
Я только песней буду тебе, я знаменем буду тебе!
Чтобы рвался город, ощерился лес, и в ногах разбился гром,
Чтоб самую дикую правду о нас написали орлиным пером!
Про то, что воистину двое мы, а другие — мир и Бог,
Что знаменем я плыву впереди и песней ложусь у ног,
Что несу сквозь пену веселье и кровь, не меря и не деля,
Победным распятая крестом на носу твоего корабля!
1924
СЧАСТЬЕ
Не нам соловьиный парчовый восток,
Не мы от жары охмелевшие ляжем
На дикий, коралловый, южный песок,
Блаженно развернутый девственным пляжем.
Давно уж известно: не будет у нас
Орлиного неба и солнца на шлемах,
Не будет огнем и дыханьем рассказ,
Растущий тревожно в ветрах и поэмах.
Но счастье, названья которому нет,
Его не поют соловьи и сирены,
Забьется, ворвется, блеснет о паркет,
Рассыпется мигом о стулья и стены.
И вот мы считаем и дни и труды,
Мы нынче разумно и прочно богаты!
А солнце ведет, оставляя следы
На пыли дорожной, беспечный вожатый.
И мы припадаем к огромным следам,
Целуя в лицо на пустом косогоре
Недобрую землю, родящую нам
И рожь, и руду, и веселье, и горе.
1924
КРЫМ
Лиловые грозы ползут в известковой пыли.
И солнце хмельное ложится па дуб и на грушу,
Хвостом задевая плетень. А местами наружу
Повылезли жестко узорные ребра земли.
И варварский берег ритмических ветров и муз
Не помнит, но крепко просолены щебень и камень,
Но вот не охватишь губами, глазами, руками
Ни горечи звезд, ни лазоревой дрожи медуз.
А речки прозрачные, четок и сух окоем,
И скифская кровь укрощается эллинской мерой.
Распластана радость лозой узловатой и серой
На низкой стене и рассыпана теплым дождем.
Ты, первая радость, не песня ли имя тебе,
Незряче бродившая в жилах земли благородной?
Ты хочешь расти молодой, жадноокой, голодной,
И птичьему крику подобной и светлой трубе.
Что верно и чутко дикарку, тебя берегли —
И тополи детства, что в городе жестком и добром,
И эти, подобные голым оскаленным ребрам,
Премудрые камни твоей материнской земли.
1924
СОН
Послушаю немножко, посмотрю
Кругом себя, вперед и выше, выше.
Ни черных солнц над черепичной крышей,
Ни ангела, одетого в зарю.
Но мир и дом. Но сад и огород,
Где прослезились розы и капуста.
Обыкновенно, празднично и пусто.
Зажмурь глаза и запечатай рот!
Тебе страданье снится наяву,
И взгляд его тупой, а голос грубый,
И до крови оно кусает губы,
Топча без толку солнце и траву.
1925
ВОСТОЧНЫЙ МУДРЕЦ
Ты пьян. Ты пьешь вино — густые звезды.
Расплавленные в чаше. Вот он — путь.
Прошла гроза. Помолодевший воздух
Уже слепит и распирает грудь.
Забор, дорога, сад. Корчма и площадь.
Нагнешься — все миры зажмет рука:
Слепую пыль, горячую на ощупь
И пахнущую розами слегка.
И девушка поет: «Огнем отмечусь,
Тобой сгорю!» И никнет, как лоза.
Ты пьян. Как бог. И ты читаешь вечность
По звездам, наполняющим глаза.
1925
МОРЕ
I
Где мокрые крабьи дома
Из каждой оскаленной щепи, —
Где море тугие качели
Бесплатно сдает на прокат,
Качая восход и закат, —
Мы трезво сходили с ума.
Пшеница грузилась в Нью-Йорке
И шерсть. Апельсинные корки
В Неаполитанский залив
С серебряной яхты бросали.
И пахли японские дали
Цветущими пенами слив.
Мы чудом из нашей дыры —
И знали, и видели это
У мокрой, у крабьей норы.
О стыд! Ведь когда-то и где-то
Мы грязным обрывком газеты
Считали моря и миры!
Мы больше не будем! И в том,
О пена, клянемся, о птица,
О лодка с проломанным дном!
Ведь солью обветрены лица,
А песня и в нас копошится
Слепым и голодным птенцом.
На волю его! До звезды
Полярной, где ветры и сны…
За сто голубых километров,
Где яростно возбуждены
Смычком налетающих ветров
Соленые струны воды!
II
Рыба серебряная тяжела.
Рваться хотели соленые сети.
Все осуждая на этой планете,
Щебень ворчал. И дышала скала.
Смотришь? Мечтаешь на пажити волн
(Знаем ли воображенью границу?)
Выискать мертвую райскую птицу
И догнивающий пальмовый ствол?
Брось. Выползают из мокрой норы
Крабики, крабища. Барки разгрузкой
Заняты. Смертью подернуты узкой
Тусклой, глаза у замученных рыб.
Море. Но горем его не зови.
Ясно, — не счастье оно, не усталость.
Только и в нас это море осталось
Горько-соленым, как песня любви.
1925
НАЧАЛО
I
УТРО
Солнце бьет по струнам волос, которыми ветер хлещет назад,
И ровно, ровно, ровно колотится сердце горы.
И смирно ляжет земля, потому что врываются в дикий сад
Охмелевшие первой кровью топоры.
Ведь земле по-другому тепло — вечером и на рассвете:
То раздувают костер человечьи бесшерстные дети,
А издали видят — и больно, чуют — и страшно, и лезут
под матерей —
Золотоглазые дети зверей.
1925
II
ПЛАЧ
Он сильный был, медведей бил! Горе, горе, горе, он видел свет,
Он ветром дышал!.. А меня звали Добрый Совет,
Звали меня Отдых и Наслажденье в ночи…
Он лесу кричал: Дорогу! Приказывал небу: Молчи!
Я подавала ему копье.
Сердце мое, горе! Чрево мое!
Был он сильный мужчина.
Был он — мое торжество, стал он — моя кручина.
Хватит у нас женщин, довольно мужчин.
Я совсем перестану дышать, я с ночными глазами, прямая,
прямая, холодная лягу,
Чтоб ни один ко мне не сделал ни шагу,
Чтобы шеи моей не согнул ни один!
1925
УРОЖАЙ
Узких корзин сыроватое дно
Устлано вялеными лопухами.
Дерево, ты не плодами полно,
А золотыми, как счастье, стихами!
Пахнут они, как шафран и дюшес…
Ляг на чаталы, о тяжкая ветка:
Этот искусно расставленный лес —
Каждому дереву мудрая клетка!
Солнце, работников не обессиль!
Видишь, в какой ослепленной истоме
Дремлют шафран и ранет и кандиль
На просиявшей тобою соломе.
Помни, товарищ, — у нас уговор:
Жечь милосердней вспотевшие спины!
Вместе с тобой в загорелый простор
Мы выходили, таская корзины.
Лестницы, стружки, плоды… А вчера
Вечером вольница вольной артели
Это тебе и с тобой — у костра
Допоздна мы хохотали и пели…
Старый артельщик, лихой садовод,
Ну-же, потрудимся миру и дому,
Крепкую песню и розовый плод
Рядышком складывая на солому.
1926
РОМАНС
Мы колдовское выпили вино,
Над страстной чашей наклоняя лица,
И постучалась огненная птица
Крылом горячим в узкое окно.
И вот теперь, на двух концах земли
Мы жить должны. И мчатся дни и годы,
И между нами города и воды
Блаженных рек, и рельсы пролегли.
Но крепче связь. Когда случится мне
Проснуться ночью в дрожи и смятеньи,
Я знаю: в это самое мгновенье
Ты видишь и зовешь меня во сне.
1926
СЕВЕР И ЮГ
Не в надрывающемся болью гневе
Куллерво кличет горе человечье —
Смолистым чащам ветровой Калеви
Я говорю на ветровом наречьи.
Спускаясь горькой и разлапой чащей,
И разрывая папороть и хвою,
Я становлюсь горячей и звучащей,
Натягивающейся тетивою.
Он тут, он тут, чужой, скуластый камень.
Он слушает, угрюмый, обомшелый,
Какую цель за плоскими песками
Тревожно ищут песенные стрелы.
— Здорово, старый! Видишь, не легко мне
С тобой вести крылатую беседу:
Я прохожу по песенному следу
Сюда — к тебе — и нет меня бездомней.
Ведун, пойми; бывает жаркий ветер,
И солнце спящее на дне криницы,
И красный цвет, единственный на свете,
У кровельной веселой черепицы!
Старик, пойми же: я хочу обратно
К моей земле, которая прекрасна,
В которой нынче ждет меня напрасно
Такой же камень — брат мой старший, брат мой!
Не на сырой и северной постели,
Как ты, залег он, хмуро отдыхая,
Но солнечная, крепкая, сухая
Поет душа в его горячем теле.
За сотни верст я кланяюсь до самой
Седой земли — душе его чудесной,
За сотни верст я радуюсь упрямо
Здесь, у воды ржавеющей и пресной:
Вот у меня щиты от вашей дури,
От северного нудного шаманства —
Сухие и высокие лазури
И резко просиявшие пространства.
Я радуюсь, овлажненные глуши,
Стволы и мхи — что нет меня бездомней, —
Что в северных безумствах не легко мне
Без мудрой жесткости и мудрой суши.
1926
УТРО
Мы кругом обвели себя и верно все короче,
Прерывистей дышала ночь, и все сужался круг,
И задыхавшуюся в нас родную душу ночи
Мы выпили из наших губ, сердец, и глаз, и рук.
Нам выпала такая ночь. Но, видишь, позолота
Совсем уже готова лечь на черепицу крыш:
Ты можешь отворить заре, стучащейся в ворота,
Ты можешь потушить ночник, которым ты горишь.
И вот по-разному входя в развернутое утро,
Мы удивляемся теперь, и мы, и двор, и сад,
Что помутневшие сердца стучат свежо и мудро,
Что опаленные глаза невинны, как роса.
Как будто не было в ночи за спящими стенами
Того, что не хотело спать, а только жить и жечь.
Как будто мы лежали врозь, как будто между нами
Все время бодрствовал большой, прямой, холодный меч.
1926
СЛОВО
Про тополь, про счастье, про время,
О городе, сердце, луне.
Большое и вещее бремя
Уже тяготеет на мне.
Уже перекинулся первый
Беззвучный настойчивый шум,
Когда напрягаются нервы.
Когда раздражается ум.
Ты видишь: бывала легка мне
Игра соловьев и комет…
Но слово становится камнем,
Тяжеле которого нет.
И хитрое наше уменье
Откажется справиться с ним,
А мы в нехорошей измене
Его сгоряча обвиним.
Ищи — не храненное свято
И делавшее чудеса,
Которое звезды когда-то
Швыряло в ночные леса,
Но то, без печатей и пробы —
Не меч, не алмаз, не огонь —
Которое просто легло бы
Пшеничным зерном на ладонь.
Нетрудного жданного слова
Ищи, умудренный поэт.
Тогда переплещется снова
Игра соловьев и комет.
Тогда-то наверно расслышит
Любой немудрящий судья,
Что спелые звезды колышет
Пшеничная нива твоя.
1927
САД
Ты в яблонях, и ты в раю,
Который лучшая награда.
И сдержанные шумы сада
Уже проветрили как надо
Больпую голову твою.
Теперь она совсем легка
Уже плетутся облака
И прочищается река
По-своему, в песке и щебне,
И нету пустоты целебней —
Для этой в ропотах листвы
Запутавшейся головы.
Но кровь, она стучит, как шаг,
Она поет, как голос милый,
И у деревьев точно так
Зеленым набухают жилы,
А жесткий недозрелый плод
В тебя, как водится, вольет
Свои младенческие силы.
А память ластится: «Туда,
Туда! Назад! Назад! Подумай,
Что эти прочие года
Послушно унесет вода
И переплещут волны шума
Над яблонями и в траве
И в задремавшей голове».
Но памяти святого жала
Тебе уже по праву мало:
Ведь опыту пространств и дней —
Теперешней душе своей —
Всему, что есть и стало в ней,
Ты хочешь возвратить наследство —
Утраченное в мире детство.
1927
ФЕВРАЛЬ 1945
Шпионке сказала болтунья,
Вплотную прижавшись к окну:
На воле сейчас новолунье,
Но мы не увидим луну.
В прозрачном февральском тумане
Кому-то мигнул ее глаз.
Но все нам известно заране:
Всегда она слева от нас.
— И нам, — отвечала шпионка,
Здесь нет ни воды, ни огня,
И ты не увидишь ребенка,
И муж позабудет меня.
Путями глухого этапа
Мы скоро исчезнем во мгле,
И родины грузная лапа
Прижмет нас к морозной земле.
Застыли под лампочкой тусклой
И голос негромкий умолк
И мерзость бессмыслицы русской
На них навалилась как волк.
Отчизна, и дики, и странны
Повадки твои и дела:
Как прочие умные страны
Ты жить никогда не могла.
Наверно ты числишь в преданьях
Не меньше злодейств и побед,
Но смысла в твоих злодеяньях
И счастья от подвигов нет.
И мы ни за что погибаем —
Попрыгай, волчок, покружись! —
Навечно потерянным раем
Нам кажется прежняя жизнь.
Припомни… Но все незнакомо,
И даже того не понять,
Что просто ты выйдешь из дома,
И так же вернешься опять.
Там не было дней нехороших,
Но все — точно медом полны,
И там, среди веток продрогших
Качается серпик луны.
И кто-то гуляет в обновах
На праздник Победы готов…
Отчизна, топчи невиновных,
Но славься во веки веков!
Но славься от края до края
Земель, и небес, и морей,
Чтоб слышали мы, подыхая
Рычанье победы твоей.
