Кассандра
1
Вам досадно, что не понимаете меня?
Злит вас, что не понимаете?
(боги зажгли во мне пророческий огонь, он опаляет меня,
но собой владею и говорю ясно).
Башни, что вы воздвигали, мечтая с богами породниться, рухнули
К кому теперь сватаетесь? И Елена уже не прекрасна.
Вы хотели владеть женской красотой, вы изваяли из мрамора дивные формы,
вы воссоздали в камне матовую кожу и чистый лоб,
но вечно пустые глаза отвращали вас.
Чего бы вы ни достигли, вам доставалась одна пустота.
И теперь, когда умер Орфей, брошенный на растерзанье зверям:
голова — обезьянам, чресла — псам,
и теперь, когда язык эллинов стал языком одних птиц,
придут звери
из душных лесов инстинктов,
хищники, которых он смирил музыкой своей души,
звери вырвались из узды лиры,
крадутся в наши опочивальни как духи,
насылают сладострастные сны, настигают
на благоуханных простынях, в молочных ваннах,
на пирах, у фонтана, за книгой, в мастерской, возле
прелестной и прохладной девы
и требуют царства. Вы не боитесь?
2
Я не выбирала этот путь.
Я не вываливала на себя эту ношу.
Я ничего не обещала.
Меня случайно сбросили в город
против моей воли, по вине беспечных крючников,
и сам Аполлон отверз мне уста.
Конечно, я была бы добра к травам и ручьям, зверям и деревьям,
но с вами, недоверчивыми, — чего ради мне быть доброй?
Что заставляет меня не покидать этих могил
и разводить костер, пока еще не поздно?
(Ибо время свило себе гнездо на башне Приама,
и скоро пробьют часы, и всё рухнет.)
О надежда, надежда —
когда я ждала так долго
и за руку водила свою душу из двери в дверь,
терпеливо — я здесь научилась терпению, —
что встречу его свободного, равного,
у него на плече орел и голубь,
у него отвага льва, голос соловья и зренье сокола,
его стрела точна, как слово, пролетевшее сквозь века,
слово Орфея!
3
О, завтра они будут здесь с рабом и пастухом в говорящей роще,
и глаголы, округлы, как яйца в птичьи гнездах,
шип розой цветет, бич мягче травы, легче, чем позлащенная солнцем
цепь Орионова пса,
и слова, и верблюды идут к родникам
через руины истории, через поющие кости,
и овца, и лев, и служанка, и пастух танцуют, упоенные бедой,
испив из источника, что никогда не иссякнет.
Перевод Н. Стрижевской
Декарт
Я мыслил, но не существовал.
Утверждал, что животные просто
машины.
Я утратил все, кроме разума.
Да прославятся те,
чье знание тайно:
Парацельсий, Сведенборг и мудрые лошади Эльберфельда,
которые извлекают корни и возводят в степень,
и складывают бегущие числа умными копытами, а не головой,
ибо копыта, и тренированные ноги, и ученое тело
часто знают больше, чем немощные мозги.
Да будет вам известно, что философия – синоним одиночества,
а одиночество – холодное мёртвое тело
в объятиях разума, их дитя – это метод
и мнимая величина.
Сегодня
скачут быстрые кони через умирающую Францию
и вбивают копытами тайное знание
в висок Картезия.
Сегодня я с ними заодн.
Перевод Н. Стрижевской
Чистят ботинки
Жизнь течёт мимо меня, кровь моя тяжела от горя, нет ни веянья жизни, ни чистого воздуха, ни свежего ветра, что овевал Картезия, когда он писал об этом сотни умных и увлекательных страниц.
Откуда идёт это горе? Не от меня; я здесь чужая, везде чужая, и грустна я не просто так. Печаль – это воздух, которым мы дышим, это облако, которое окутывает всё живое. Радость её только углубляет, радость приходит только после познания печали, после изучения её законов; а радость ни с чем не совместима. И всё-таки я ищу радость (нечто подобное чистому воздуху и свежему ветру), радость, от которой мне станет легче, но по тесным улицам вдоль горячих стен каждый день ходит горе:
молодой мужчина в синих брюках идёт и пронзительно кричит «Limpio zapatos!»* таким отчаянным голосом, как будто плачет по умершей матери. Голос усталый, охрипший от горя и пыли. Занятие безнадёжно: кто в этой цыганской деревне попросит почистить обувь. Но он кричит весь вечер и завтра будет кричать весь вечер, весной, летом, осенью: «Limpio zapatos!» — пронзительно, безнадёжно, безутешно, печально. Его зовут Тристеса**. Ты живёшь, у тебя двое детей, жена, постель, шелудивая собака, живёшь, потому что это невозможно, живёшь, потому что это невозможно. О боже, это невозможно; живёшь.
Перевод Н. Стрижевской
* Чищу ботинки!
** Уныние, печаль
Когда усталый запад
Ej Norden finns mera
Si Jorden har dött
Den nya Solens uppgång förkunnas
Av heliga Fåglar
Murnis*
Когда усталый запад уходит на покой,
темнея и багровея, тогда сливают созревшее время года
в бескрайнюю чашу неба,
тогда мечи опускают и открывают книги,
и гул нисходит, как трепет крыльев,
предметы встают из капканов, как духи,
став чище и ярче за день,
заснеженный конь, уставший бороться с метелью,
пробирается в поле — вторая звезда во лбу засияла,
ребенок к гриве приник — воин нагой;
скачут через расцветшую степь,
словно подол мадонны волнуется в синеве,
соткан из света и ветра,
нет ни конца ни края.
И бесконечна
земли красота,
нежность, восторг, игра, дружба и мир.
За утром прозрачное утро взмывает,
как птица на ветку.
Перевод Н. Стрижевской
*Севера больше нет
смотри Земля умерла
Новый восход Солнца возвещают
Священные птицы
Мурнис (швед.)
Здесь
От меня расходятся волны одиночества,
шарахаются в кусты,
убегают деревья, уползают куницы.
Холод ночи отступает все дальше и дальше,
как край ледника,
И коченеют маленькие трупы.
На кроны ложится свод пустоты,
одиночество катится
камнем от дерева к дереву.
Бесконечность
и снег.
Перевод Н. Стрижевской
Куда уходят зори
Зеленое утро спадает с деревьев
сквозь листья, птицы роняют песни
сквозь листья.
Зори падают, птицы, песни,
дожди льются,
тучи, небесные путники,
уносятся ветром.
Сменяются времена года,
осень на хлебных возах
тащится через долины.
Зима расстилает свое одеяло, укрывает квадраты полей.
Перевод Н. Стрижевской
Восходят ясные зори
Каждую весну я плачу от радости —
от того, что так прекрасна эта земля.
Озеро всегда ново и неповторимо,
у берегов кофейно-коричневое, посередине слепящее, яркое,
и кажется, что оно течет, как река, исчезая в лесах.
Теплыми утрами его обволакивает туман,
голубоватый, как парное молоко,
в дождь покрывает его серый шелк.
Восходят ясные зори,
сменяются день и ночь,
чередуются дождь и зной.
Уход и возвращение времен года,
пение птиц, угасание звуков,
утро и вечер, весна и осень
вечно меня поражают.
Перевод Н. Стрижевской
Глубокое и ясное
Небо так ясно, что все растворяется в свете.
День такой жаркий, как первый день творения.
При этом вода все время шепталась,
ветер ласкал траву, ручей шлифовал свои камни.
Колесо фортуны старо, старо…
Восприятие молодо, ему от роду час.
Небо так ясно, что сквозь него видно птицу,
вода так глубока… А все остальное случайно.
Перевод Н. Стрижевской
Minnelied. Liebeslied*
Я читал после полудня сереброголосую прозу,
старые стройные стихи; Фогельвейде
легко писал гусиным пером,
легко писал в тяжелые годы
искусный стихотворец, тандарадей
«Прекрасно пел ты, соловей».**
Было тихо, с лугов поднимался теплый туман,
Он, прислонившись к дереву, пел,
в мою сумрачную душу, в прозрачный лес
чарующий голос проник, он пел туман,
теплый ветер, птиц,
взмывших с деревьев.
Перевод Н. Стрижевской
* Песнь любви, любовная песнь (нем.)
** Из стихотворения миннезингера Вальтера фон дер Фогельвейде «В роще под липкой». Пер. Арк. Штейнберга
Не твоя ли рука рассыпала звездную пыль на мои письмена
Туча ливень свернула и унесла его прочь,
рассвет прочертил серебристую дорогу на северо-восток.
Звезда, которой, может быть, и нет, зажглась в светлом небе,
запоздалая мудрость туманит мой ум вопросами.
Прочтешь ли ты эти стихи, когда меня не станет?
Слышал ли ты шум ливня? Видишь ли эту зарю?
Видишь ли эту звезду, которой, может быть, и нет?
Перевод Н. Стрижевской
Живица
Воздух желтый, вижу все как в дымке.
Пылью пахнет брага, и течет живица.
Спят дома на солнце, и журчат колодцы,
мул идет далеко в шелестенье пиний.
Словно бы из корня старого платана
вытекает речка, на глазах мелея.
Дрозд стихи роняет, песнь моряк горланит,
пьяные куплеты хриплы и печальны.
Женщины подходят к окнам, в небо стая
голубей взмывает, словно писем туча.
Старики о смерти шепотом толкуют,
девушки с улыбкой в зеркало глядятся.
А из двери дома музыка несется,
то ль она о горе, то ль она о счастье.
Грусть темна, как омут, и долга, как ливень,
пылкие аккорды вмиг ее развеют.
Перевод Н. Стрижевской
Цыганская песня
Утро зажигается в белостенном доме,
парень и гитара петь пришли в ущелье.
Тропка камениста, гитара безутешна,
плачет, плачет горько, как слепая дева.
«У того, кто смеет смысл искать в любви,
горе будет долгим, как дорога в Коин».
Приоткрылись ставни, поднялась циновка,
распахнулись окна, слушает селенье.
В тополях повисла медленная туча,
парень вдаль уходит по дороге в Коин.
Парень незнакомый, но знакома песня:
«Все поймешь, запомнишь, назубок заучишь,
а потом забросишь, как бутылку в море».
Перевод Н. Стрижевской
Издание: Библиотека финской литературы. Поэзия Финляндии Перевод с финского и шведского / Сост. и послесл. Э. Карху. — Москва : Прогресс, 1980. — 383 с.. — (Библиотека финской литературы).
