МЕДАЛЬОН
Медальон подарила мне мама когда-то,
А в нем юного Пушкина вставлен портрет.
Не запомнился день, не запомнилась дата…
Я носила его суеверно и свято,
Как от бедствия носят с собой амулет.
Но война разразилась раскатами грома,
Уготовив мне горький и тяжкий удел:
Унесла меня буря из отчего дома
От всего, что любила, что было знакомо, —
Лишь один медальон у меня уцелел.
Прикасалась к нему на запутанных тропах,
На развилках чужих безымянных дорог,
И когда горячо я молилась у гроба,
Где свободу свою хоронила Европа
Под настойчивый топот немецких сапог.
А теперь — в сумасшедшем нью-йоркском круженье,
Где машин громыханье и гул голосов, —
Медальон у меня вызывает волненье:
Мне мерещится детство, и… вдруг на мгновенье
Ощущаю я запах родимых лесов.
Сколько б лет ни пророчила ты мне, кукушка,
Но кумир у меня остается один:
На крылатом Пегасе незыблемый Пушкин,
Только Пушкин! — от детских веселых веснушек
До моих серебристых седин.
ДВЕ СУДЬБЫ
Памяти Бориса Нарциссова
Бой протяжный кремлевских курантов
Из эфира явился, как дух,
Мне напомнив, что в двух вариантах
Предоставлена жизнь эмигрантам —
Две судьбы у меня на роду.
Эмигрантская — сложно напета,
Хоть какую ни тронешь струну:
А другая судьба, как комета,
В звездных путах замаявшись где-то,
Угасает в бессрочном плену.
В ней — мой путь, не исхоженный мною,
Запою в отчем доме не я,
Не смогу насладиться весною.
Где ты, парень (теперь с сединою),
Полюбить не успевший меня?..
Я виски погружаю в ладони,
Вижу: годы встают на дыбы
И несутся галопом, как кони…
Бьют куранты. И в их перезвоне
Две судьбы у меня. Две судьбы.
ГЛУХОЙ
Скрипка слезы лила у портала,
Обрастая смиренной толпой:
Прикипев к ней, душа трепетала,
А в толпе побирался устало
С равнодушной улыбкой глухой.
Этот город — Содом и Гоморра,
Бесноватый крикун-великан;
Для глухого — безропотный город,
Без гудков, без звонков, разговора,
Как при штиле немой океан.
На углу, затрубивши с натугой,
Чуть не сбил его с ног грузовик.
Удивленно отпрянув в испуге,
Ритмом города, четким, упругим,
Он проникся внезапно на миг.
Звуки таяли, гасли в эфире,
И часы просевали песок,
Ночь плыла вдоль фонарных пунктиров,
А глухой в громыхающем мире
Был всегда и везде одинок.
КЛАДБИЩЕ АВТОМОБИЛЕЙ
Пожеваны, побиты
В авариях дорожных,
Металл их проржавел;
На призраки похожи
И сложены, как плиты,
Десятки мертвых тел.
Горбатые, кривые,
Поломаны педали,
В оскале тормоза.
С укором, как живые,
Глядят устало в даль их
Безумные глаза.
Их путь земной окончен,
А тем, которым были
Недавно за слугу, —
Те, если не в могиле,
Бегут, подобно гончим,
На жизненном кругу.
ВИНОГРАД
Наступает сентябрь чудотворный, —
Сад покрыт виноградным дождем,
Эти сладкие капли проворно
Мы, как пчелы нектар, соберем.
Пленено в них дыхание лета,
В них хранится таинственный клад
Из тепла, аромата и света,
Звездных ливней, журчанья цикад.
Мы положим в хрустальную вазу
Эти гроздья с их летним теплом, —
Золотистым сияньем топаза
Виноград засквозит над стеклом.
ЗАРЕВОМ ЗАКАТА
Заревом заката
Осень полыхала
По холмам косматым,
По лесам усталым.
А в листве сыпучей
Сквозняки ярились:
Отплывали в тучах
Птичьи эскадрильи.
И земля под вечер
Зябла и страдала,
Укрываясь крепче
Пестрым одеялом.
МУЛАТКА
Дрожит эстрадная площадка
В дешевом, пошлом кабаре;
На ней с дикарскою ухваткой
Танцует юная мулатка
Ватуси, пляску дикарей.
Но нежный северный румянец
Сквозь смуглость вспыхнул горячо.
Она, вплетая пламя в танец,
Разит наотмашь горьких пьяниц
Глазами, бедрами, плечом…
Роятся в ней в подборе редком,
Как пчелы в улье, с двух сторон
Ее неведомые предки;
И каждый предок спорит едко,
И каждый вносит свой закон.
Подобно листьям в урагане,
Смешались в ней черты рабов,
Господ и пилигримов ранних.
Она — гибрид. Она на грани
Двух рас и даже двух миров.
ТАНЕЦ СМЕРТИ
(Гаити)
Цитадели каменной громады
На вершине горной вознеслись —
Точно грешник молит о пощаде
Или нищий просит «Бога ради»,
Руки поднимая к небу ввысь.
Солнце жжет безжалостно в зените;
На площадке марширует рать —
Иностранцам черный повелитель
Острова прекрасного Гаити
Власть свою желает показать.
«Марш!» — Шеренга к пропасти стремится…
Нет ограды — шаг и… первый ряд
Со стены сорвется, чтоб разбиться;
И в жару на черных, страшных лицах
Пот холодный льется у солдат.
«Стой!» — застыли воины у края
С поднятой над пропастью ногой —
Ими, как игрушками, играют;
Дружно гости белые вздыхают,
Дьявольской поражены игрой.
Деспот слышит вздохи облегченья, —
Он еще покажет образец
Полного себе повиновенья…
И опять ползут колонны звенья
К пропасти, где площади конец.
Но на этот раз молчит владыка —
Первые ряды обречены;
И под вопль гостей, с последним криком,
Словно в танце гибельном и диком,
Ринутся солдаты со стены.
КОРОЛЬ
(Гаити)
Был слугой, — но, себя в короли возведя,
(Для него — ни закона, ни правил),
Своему он безумью, рабов не щадя,
Дерзкий памятник прочно поставил:
Неприступна на дикой горе цитадель,
Там за каждой бойницей солдаты;
Пушки черным зрачком упираются в цель:
На возможную тень супостата.
Но от выстрелов враг не падет ни один:
Как возмездье судьбы прихотливой,
Лишь погибнет наследник— единственный сын —
При случайном, нечаянном взрыве.
Деспот болен серьезно — опасна игра:
И, не веря двоим приближенным,
Он стреляется пулею из серебра —
Лучше смерть, но не быть побежденным!
Цитадель опустела; минули года.
Солнце щедро румянит твердыню —
Или это краснеет она oт стыда,
Как свидетель, оставшись стоять навсегда
Над водой, безмятежной и синей.
РАБАТ
Строители спешат, на части землю рвут;
Рабат увяз в бетоне и железе;
Он небоскребами, как щупальцами спрут,
Из леса пальм упорно в небо лезет.
Сверкают окна там, бросает вспышки медь,
И полыхают никелем машины;
А рядом выплыла старинная мечеть
Из-за потертой временем Медины. —
Плюет в детей верблюд, жарой неукротим,
Чарует флейтой кобр араб мохнатый,
И в море нищеты ковчегом золотым
Возвысились султанские палаты.
Над шумным городом несутся джеты ввысь,
Но часто аисты кружатся тоже;
Здесь тесно Запад и Восток переплелись,
Друг друга не сразив, не уничтожив.
И солнце на своем пути, войдя в зенит,
В мираж включит Рабата панораму,
Где под густой чадрой Корана жизнь кипит,
Не выпуская прошлого упрямо.
МОЕ ТЕРПЕНИЕ
Огромный светофор пылает ярко-красно,
Где только что исчез зеленый блеск огня;
Струна терпения натянута опасно,
Как муха осенью, назойливо звеня.
Дойдя не раз в пустых раздорах до накала,
В рудник терпения спускаться я должна,
Там в глубине его покой я обретала, —
И только с ним: я — мать, хозяйка и жена.
Мое терпение — мой мастер на все руки,
Душевных бурь и гроз прямой громоотвод,
Орудие труда, лекарство от разлуки
И деньги, что дают неслыханный приход.
С трапеций жизни вниз я без него летела
Иль вспыхивала вдруг, как яркая свеча;
Мое терпение доходит до предела, —
Уже не светофор, а пламень кумача.
ГИБРАЛТАР
Хребтом костлявым врезалась скала
В лазурь небес над возмущенным морем;
Она в проливе царственно легла,
Как, страж надежный, со стихией споря.
Людских страстей тлетворное клеймо
Навек впилось там глубоко в природу;
Скала, покрывшись облачной чалмой,
Влечет к себе волшебно пароходы.
Над нею ночь-художница легко
Созвездий чертит чудные узоры,
А фонари рыбачьих челноков
Порхают светлячками в волнах моря.
На ней свобода, словно Прометей,
Была не раз безжалостно распята, –
В пылу сражений кровь лилась на ней
Под частые ружейные раскаты.
Там войн жестоких полыхал пожар,
И шествовали мавры величаво;
Что в горле кость – испанцам Гибралтар,
Где Нельсон пал, покрыв британцев славой.
Теперь колышут голубой озон
Лишь вздохи пароходов, вопли чаек:
Лазурь с небес плывет на горизонт,
Сверканье солнца на волнах встречая.
