Перевод Н. Булгаковой
***
Облака, облака,
дайте прорваться солнцу!
Из обхвата мрака пусть выпорхнет солнца дочь!
Выбирая из волос бездыханные звезды,
пусть распахнет нежную грудь.
***
Время,
поддержи меня большими руками!
Я частица твоего естества,
легенды твоей могучей.
Я частица тайны твоей,
которая раскрываться не спешит.
***
Ты катишься мне навстречу,
не уступая дороги,
океану подобно.
Ответ моей души — в немоте,
в окаменелости рук моих.
***
Слышу приближение твое,
уверенное и победоносное,
чувствую, как ты обволакиваешь меня
плавными волнами.
Со скованными руками жду.
Глаза мои блуждают
по очертаньям родных берегов,
но душа моя возле тебя пламенем вьется.
***
Глазами, полными скорби, вижу:
высокие дома, высокое небо,
солнце ныряет в синь,
высокие деревья, высокое небо…
Скорбь ничтожна моя.
Синь проглотит и скорбь, и солнце.
И все же
скорбь подобна заре, которая пребудет вечно…
Год
О господи! Год —
частица к частице —
отмерит жизни кусок.
Зимой мечтаю о весне.
Душа ласкает март,
а пальцы торопятся развязать
холодные тугие узелки на почках.
В апреле
живу
маем,
не спеша несу
холодный утра перламутр
навстречу солнцу,
повременить даю
минуте каждой.
Июнь в Финляндии
нетерпеливый, ясный
и на тепло скупой.
Июнь лепечет,
вздох —
и лето
будто я из рук роняю,
август кажется неслыханным подарком.
А в сентябре заказывать пора на зиму уголь.
В заснеженных домах
В заснеженных домах
спят мои сестры.
В деревьях ветры осторожно шелестят,
и снегом заносит утомленных.
Они нырнули в сон,
как в мягкую могилу.
Сон ласковее принял их, чем муж,
который под боком спит.
О, если бы любовь
была подобна
дождю и ветру,
солнцу и луне, —
без них немыслима природа.
О. если б ты себя
не мыслил без любви!
Вечерний вздох
Люблю теюя
от дня рожденья своего
до вздоха последнего.
Люблю твои тревоги,
и сухо всегда во рту
от неудач твоих.
Верю в удачливость твою
и в твое сердце.
Люблю возлюбленных твоих
и шепот твой исповедальный.
Спеши ко мне,
я проведу тебя меж берегами смерти,
ведь я в тебе люблю тебя.
Прах матери твоей в горсти сжимаю
и страх твой —
ты темноты всегда боялся.
Люблю тебя для дня и облаков,
для жизни тебя люблю.
Подумай
Ведь дела много —
и не нач то пенять.
Не надо половодий и разливов.
Река, возжаждав моря,
не теряет русла.
От ярости она дрожит,
день каждый ей надо сотворить.
И не забыть о берегах.
Клянусь
Уныние, усталость,
огромная, а может, как у всех… неважно.
Пусть задыхаюсь, даже пусть кричу,
я на этом не кончусь,
клянусь.
И расскажу, как любила
и как мала эта любовь была.
И каким вместительным станет мир,
любовью наполнившись немалой.
***
Двадцатый век,
зачем ты позволяешь
нам друг о друга спотыкаться —
издерганным, правдивым, человечным?
Пусть ястребы клюют друг друга.
***
Прошло —
так люди говорят и пот украдкой утирают.
Цветы не замечают старой ели.
И озеро спокойно после бури.
Нет, не прошло.
Не видят люди —
наступит ужасная погода,
предотвратить ее не сможем мы,
нам пережить ее придется.
***
Отцов оплачем,
наших матерей,
оплачем тех,
кому не хватит хлеба —
их муки.
Оплачем тех,
кто на своем веку не видел счастья,
кто сам себя обкрадывал всегда
и мимо счастья шел.
Оплачем тех,
кто силой хле, не спрашивая, брал,
считая, что кому-то
не по заслугам он принадлежит.
Пусть каждый хлеб получит
за свою работу,
за своей талант
и за преодоленье.
Получит и удержит.
В землю отцов
Для душ усталых и сильных
свой стих сотворила.
Как листья осенние,
стихи шелестят под ногами
душ, бредущих неспешно.
В землю они превратились,
в землю отцов.
Из стихов об Освенциме
Это не горе. Горе — сказать так невозможно об этом.
И не земля это вовсе. Кости и прах на тропиночке узкой,
по которой я воровато крадусь к темным руинам.
Чертополох кое-где чахлый,и из него голова газовой печи
с легоньким прахом — пеплом миллионов людей,
миллионов в чреве своем.
Крик мой, небо разрушь! Пусть постыдится оно своей красоты.
Березы и болотный туман, гати и сырые кирпичные стены, и провалы
пустот, преступлений провалы.
Цветок — дерзнул расцвести.
И на западе, может, сплетает песнь трубадур
о красоте развалин седых, о сладострастии смерти.
У меня не выходит сегодня. Мне такую песнь не сплести.
Высохших слез порошок в горле першит.
Холодом тянет с болот боен-сараев.
Это не горе. Горе — сказать так невозможно об этом.
***
Горе — сказать так невозможно об этом.
Горе в музей попадает,
как только день настает.
Спихни ночь с дороги своей.
Этот день —
страшнее вдвое ночи.
Он навстречу идет,
один из сожженных.
И тот, кто жив случайно остался.
Некто, уверенный в том,
что с помощью божьей остался жив,
в этом он тоже личную видит заслугу.
Своей одинаковостью
мир они снова сегодня гноят.
Рты их кишат червяками.
Вечно бубнят они мерзости про человека.
В этом увязли их ноги.
Пунктик какой-то в мозгу.
Всей своей жизни
им не хватает,
чтобы жизнь портить.
Одинаковы те, кто стоят.
В движенье
люди — кровь, которой жаждет земля.
Иоахим
Когда меня везли,
мне друг кричал:
Там Эрна где-то!
Отыщи ее!
Как мне узнать ее,
Ведь Эрну я
ни разу не видала!
Ее узнаешь сразу среди тысяч!
День каждый
узницам, мимо меня идущим
умирать,
я говорила:
Смотри на солнце!
Нет солнца. — каждая мне отвечала —
Есть только смерть и горе,
и на дорогу падали они,
чтоб смерти покрывало
из тел своих соткать
и им прикрыть ушедших.
Могла ли Эрну я отыскать
на той дороге?
И женщине, что мне брела навстречу,
сказала я устало:
Ты молчишь,
наверно, твое горе велико?
Она глаза с дороги подняла,
и светлым шаром солнце
взошло над топью.
Увидела я струпья обветренной губы:
О горе я не знаю ничего…
Так я узнала Эрну среди тысяч.
Ничего
Издание: Библиотека финской литературы. Поэзия Финляндии Перевод с финского и шведского / Сост. и послесл. Э. Карху. — Москва : Прогресс, 1980. — 383 с.. — (Библиотека финской литературы).
