Стихотворения Сары Погреб

«Война».

1
Хоть без дома, а всё-таки дома
В этом древнем и юном краю.
Незнакомое страшно знакомо:
Небеса и глаза узнаю.

Хоть не здесь моих предков могилы,
Обжитой и покинутый кров,
Кровь, бессонно стучащая в жилы,
Взорвалась среди этих холмов.

Из надежды и пепла упрямо
Рай и крепость возводит мой род.
Не боюсь никакого Саддама,
Хоть не «има» шепнёмся, а «мама»,
Если рядом взрывчатка рванёт.

2

Это было позапрошлой ночью.
Небо с треском разорвано в клочья.
Взрыв бабахнул. Чудом не задело.
А сирена что-то не гудела.

Как фугас –
в долине где-то, снизу.
Свет погас. Умолкнул телевизор.
Грохнуло!
Но страх ослабевает:
Музыка по радио играет.
И осела медленно тревога –
Гром не от Хуссейна, а от Бога…

***

Мне не стала Россия чужбиною
Власть и к русским
– не папкой, не мамкою.
Нас же – каждого – по уху двинули,
Шельмовали, собакам кинули.
Дверь открылась,
залязгало клямками.
Колбасы мы хотели?
Отечества.
Есть, не скрою, еврейское ячество:
Отдавать в безразмерном количестве
Все духовные высшие качества.

Всё вы помните, всё понимаете,
Про Варшавское гетто – знаете.
Изучали дотошно, наверное,
Наше чудо – войну Шестидневную.

Я нашла свою сладкую родину.
Киви лакомлюсь, а не смородиной.
Но ресницы смежив, вдруг увижу я
Эти листья кленовые рыжие,
Голубень, а не синь библейскую,
Не боли моё сердце еврейское.
Я – нашла.
20.10. 2005 год.

***

Мы теперь – самаритяне.
Озираемся безмолвно.
Горизонт, как в океане,
И холмов застыли волны.

Всё торжественно и скупо,
Ось вращается без скрипа,
И огромный синий купол
За несуетность мне выпал.

Каменистые террасы.
Пятна крон. Внизу – посевы.
В мире нет древнее красок,
Чем оливковый и серый…

***

В уши мне напел хамсин:
«Реве вiтер вельми в полi»
Всё очнулось поневоле,
Память – демон-властелин.

И веселье, и тоска.
И поминки, и застолье.
Даль томительна близка –
«Реве вiтер вельми в полi».

***

Бездомность некая уюта:
И беспорядка вроде нет,
Но ты в бегах, и почему-то
Особенно рассеян свет.

До поглощённости от лени
Не два шага, а только вздох.
Оглохла ты? Или весенний
День неожиданно оглох?

Бочком, обнявши спину стула,
Плывёшь ты вдаль, и в той дали
Ты вся, ты будто утонула
И будто на краю земли.

А улица меж тем промокла,
И, сплющив мягкие черты,
Снаружи дождь прижался к стёклам,
А изнутри прижалась ты.

***

Зимние яблоки. Не скороспелые.
Поздние. Твёрдые. Зрелые. Целые.
Ливнем их било. Грозой колошматило.
Солнце им было суровою матерью.
Ветки сгибались, и листья ржавели –
Яблоки зрели. Яблоки зрели.

«Жажда».
З.Г.

Не знаю за что, но за что-то в награду,
Внимательный блеск мимолётного взгляда.
А голос – от Бога. Сбывание снов.
Стихов водопад,
и поток,
и прохлада,
И нет утоленья!
Бесценен улов,
Но нет утоления… Шторы раздёрни:
Просторы апрельскую пьют тишину.
А голые ветки похожи на корни,
Из неба сосущие голубизну.

***

Нет, так не пахло блюдо никакое,
Как мамино фальшивое жаркое.
Картошка, лук и шелуха для цвета –
А мяса и на свете будто нету.
Жизнь полосата – вот замёрз, вот жарко.
И небеса то пасмурны, то ярки,
Но нетерпенье, притворяясь терпеньем,
Обожествляет самый жест подарка.
Я не жадна. И мне не нужно много.
Но без просыпу всё темна дорога.
Блесни на солнце светлой полосою –
Уже глаза повыело росою.

***

От небес хочу не мало,
Искупить бы мне грехи
И хоть, сколько там осталось,
До конца писать стихи.
Не завидую красивым,
Деньги тоже для других,
Но стеснительным курсивом
Я прошу, чтоб мучил стих…

* * *
Мы диву даемся, как стройно
Оно устремляется вверх
В асфальтовом мареве знойном,
Вдали от сородичей всех.

Прекрасное племя — деревья.
Не в роще. Не в сквере. Одно.
Но сразу же видно:
издревле
Величием наделено.

Так вольно раскинулись ветки,
Так ветер в вершине шумит,
Что слева в грудной моей клетке
И больно, и сильно щемит.

Старинная эта отрада
Сродни обаянью огня…
Сородичи, где вы?
Мне надо,
Чтоб были вы возле меня.

* * *
Знаю. Есть такое чудо,
Как ожившая душа.
Жизнь, вернувшись ниоткуда,
В новом роде хороша.

Потемнее, чем вначале.
Тон суровей. Штрих крупней.
И от многие печали
Стали губы солоней.

Но – не глухо. И просторно.
Будто тридцать лет назад
На ночной переговорной
Жду, что вот соединят.

И (вакцина невезенья!)
Не застать уже врасплох,
И прибавилось паренья,
И четыре измеренья
Ощущаем вместо трех.

Стыд — брюзжать на перекате,
Где по вспученному дну
Люди в будущее катят
Общей участи волну.

МИШЕ
I

Краткосрочная зона утрат
(как сезоны дождей и хамсинов).
Темный берег разлуки.
Не поймешь, кто уходит, кто жив.
Мои руки в твоих,
и мгновенье становится длинным,
Мы в укрытье, внутри,
смутным лесом себя окружив.

Наша молодость с нами –
как будто на зов прибежала.
Наши мальчики с нами,
такие, как были тогда.
Сетка ржавая та,
и солдатское то одеяло,
И деревья шумят,
и днепровская близко вода.

Это зона утрат и любви.
Темный берег разлуки.
Дай мне руки твои,
Дай мне, миленький, руки.

II

И уже приснилась встреча.
Под платком озябли плечи,
Как когда-то, там, вначале,
Обнялись мы и молчали.

Темень. Ночь. Но дом наш рядом.
И – в обнимку, по ступенькам,
Мимо туи с краю сада,
Что сломило снегопадом.
– Ты вернулся?
– Я вернулся…
Как из боя он вернулся.
Слабый ветер ниоткуда
Сердца моего коснулся.

III

Когда-то у него была война.
Ему ее на целый век хватило.
И в жизни у него была одна,
Она его жалела и любила.

Инсульты настигали от удач,
А против бед у них была закалка.
Ночами говорю себе: не плачь,
Ну почему тебе его так жалко?

Утехи – главной – канул даже след,
И где б он ни был, музыки там нет.
Солдатских песен. Городских романсов.
И на Шопена ни малейших шансов.

IV

Дождь шумел и всхлипывал сегодня,
А какая синь была вчера.
Но с дождем вздыхается свободней
И тоска не с самого утра.

Помню миги эти роковые,
И упорно мучат, как впервые,
Жалость – и царапины вины.
Я жива,
а ты смежил ресницы.
И, бывает, забываешь сниться.
Догоняю. Вижу со спины.

* * *

Просторно, пустынно, холмисто, отлого.
Продлись, не кончайся, помедли, дорога.
С рассветной прохладой,
с полуденным зноем,
С предчувствием ада и райским покоем.

О яркость видений!
О дым сновидений!
Я к маминым сбоку прижалась коленям.
Ну, сбоку. Бывала я сбоку припёка

Давно и далёко… Давно и далёко.
Не гладило время меня по головке,
А ладило время на нас мышеловки.
Судьба на закате ко мне пригляделась,

Смеясь наградила за тихую смелость:
Мне выпали дали –
без краю, без меры.
Слова мне достались,
Слова – и размеры.

* * *

Зажать мелодию в зубах,
Ну, наподобье сигареты.
А скрипка слишком нараспах
И рвётся выболтать секреты.

Я вовсе не из недотрог,
Но у частот моих порог –
Надрыва ухо не выносит.
А шелестящая листва –

Прибежище для естества
И сострадания не просит.
Я не умела про любовь.
Ладоней, губ и душ сближенье,

Планеты головокруженье…
Уймись, струна. Не суесловь.
Вот разве соло на трубе.
Не о тебе, но о судьбе.

* * *

Отзвенело. Уже не влюбиться
И в любовной тоске не тонуть,
И веселая вестница-птица
Мне крылом забывает махнуть.
Но не терпит пустот мирозданье.
Пусто место не дадено нам.
И поэтому воспоминанья –
Отблеск счастья, гримаса страданья –
Навещают меня по ночам.

И как вживе – застолье с друзьями,
Общий хохот, и тосты, и спор –
И необщее небо над нами,
И волненья отдельный костер.

А потом… Но не стану, не буду.
Этот день я сама досмотрю.
Ни закатного ветра остуду,
Ни молчанья, ни слов не забуду,
Все деревья подряд повторю.

* * *

Пирамидальный тополь у ворот
Похож на кипарис под здешним небом.
И возникает город ранний тот,
Который был, а кажется, что не был.
А кажется – приснился на заре,
Когда в окно вошел рассветный холод.
Мой юный друг – он только будет молод!
Все впереди:
и вьюга в январе,
И март процокает за февралем,
Кроша на лужах ледяные кромки.
Нас метят грозы мелом и углем,
Пока над вымыслом мы слезы льем,
И строчкой околдован голос ломкий…

Потом запели песни про войну –
И ту, где дан приказ ему на запад.
Потом война. Победа.
В ту весну
К воде и к ветру примешался запах
Уже заметный – гнили и вранья.
И будто потемнело без огня.

У власти – зоркой! – есть на все цена.
Но мы из рук не ели,
и отчасти
Могла бы меньше мучить нас вина:
Да, выживанье. Но не соучастье.

За стих держусь. За цельный небосвод
Держусь.
И подоспел исход, излет.
Отрыв… Но много раньше – отслоенье.

А до всего – прекрасный тополь тот
И длинный клин неомраченной тени.

О РАЗНЫХ МАТЕРИЯХ

От знамени отблеск на лицах.
И наши обновки из ситца.
Мы рано из них вырастали,
И флаги, как платья, слиняли.

Рядно несбываний и боли –
Для нас его ткали особо.
А если фартило поболе,
Два слова промямлят у гроба.

Но синее небо в разводах!
Дождей полосатые воды!
В лихие и в смутные годы
Я милостей жду от природы.

* * *

Спать ложусь, не помолившись.
Не научена молиться.
Но умею, не учившись,
Встретив диво – удивиться.

И, рассеянно умолкнув,
Воскрешать ту малость снова.
И в стогу искать иголку –
Затерявшееся слово.

Жить с раскрытыми глазами –
Как молиться в звездном храме.

ЖИВОПИСЦУ

Л. О.

Два совершенства, два холма.
Звезда колючая во впадине.
И светлый сумрак, а не тьма,
И окоем залихорадило.

Я не выдумываю, нет,
Не вешай на меня напраслины.
Творец сработал этот свет,
Чтоб через миллионы лет
Взглянули мы – и были счастливы.

Холмы, и женская краса,
И небеса, и очеса –
Мир переполнен вдохновением.
Не на торжке,
в глуши, в тиши
Учись у Бога и пиши.
И в подмастерья не спеши:
Не шутки – подмастерье гения.

КАК МОЯ МАМА МОЛИЛАСЬ

Тот осенний бульвар, где деревьев костры
Золотого и рыжего цвета,
Разыгравшись, бежал на вершину горы,
Про обрыв позабывши, наверно…
Я пошла на рентген.
(Как далёк этот день.)
Слабый свет в глубине кабинета.
Я впорхнула туда, а оттуда, как тень,
Тихо вышла с большущей каверной.

Кашлянула на стеклышко я поутру.
Ну, конечно же, палочки Коха.
И анализ шептал, что я скоро умру,
Что бациллы кишат в поле зренья!
Мой румянец алел.
А она не смогла –
Маме стало в сарайчике плохо,
И она между дров потихоньку сползла
Или рухнула там на колени.
В подсознанье блеснуло, как мама её,
Бабка Доба, за деда когда-то:
«Шрэк его, но не штэк!
Шрэк его, но не штэк!
Это, готеню, я виновата».

Голос мамин: «Пугай!
Но не бей, не карай.
Ты один, ты единственный можешь…
Много слёз у меня. Мало слов у меня.
Пожалей, пожалей меня, Боже».

То ли стон – из предсердия, из живота,
То ли то, что давно я была сирота,
И как дождик чиста,
и смешна иногда –
Только мама моя домолилась!

А чахотка ушла. Отступилась.

* * *

Есть степь, как столешница.
(Дедушка Мойше и мама
в излучине Буга, у станции Голта).
Я вынула жребий из шапки –
как кардиограмма,
из взлетов и спадов дуга моего горизонта.

Мне выпала эта,
с атóмным ядром в середине,
чреватая бездной эпоха.
И длинная строчка,
как длинные тени в пустыне,
с забытой нехваткою вдоха.

Быть может, замедленность темпа
повязана с краткостью срока:
прощание близко маячит.
Ступает стопа осторожней –
вот-вот оборвется дорога.
Какое аллегро? Какое виваче?
Но я доплыла и таинственно знаю:
я здесь у себя в самом деле,
и это завет, а не случай.
Под вечер библейские ветры
про вечную землю запели
кантáбиле – гибко, певуче.

* * *

Я вижу, куда я уйду:
За ближнюю эту гряду,
За ту, что за ней. За другие,
Такие уже дорогие.

Над древней землей полечу
Вперед, забирая направо,
Ни речки тут нет, ни дубравы,
А песенку я захвачу.

Там белая едет коза,
И детские видят глаза:
Товару полно на тележке –
И сладкий изюм, и орешки.

Там едет коза торговать.
И предки мои торговали.
Убили их всех. Постреляли.
Фарфален. Уже не позвать.

Еврейское сердце болит,
И боль эта неизлечима.
Не козочка – белая тучка бежит
По небу Иерусалима.

* * *

На север смотрю, не на юг, не на запад.
Туда, через светлые дали и мрак,
Где, желтой листвой тротуары заляпав,
Гуляет Маринин российский сквозняк.

Что стоит пустяк пограничного знака
И сколько – родная возвышенность черт!
Со мной переделкинский дом Пастернака,
Пахра, где Твардовский и Зямочка Гердт.
Тот север – твержу, не привравши ни грамма, –
Мне близок – иначе, чем Ближний Восток…
И там над Днепром моя бедная мама,
С еврейского древа слетевший листок.

* * *

В уши мне напел хамсин:
«Реве вiтер вельми в полi».
Все очнулось поневоле,
Память – демон-властелин.
И веселье, и тоска.
И поминки, и застолье.
Даль томительно близка –
«Реве вiтер вельми в полi».

НАСЧЕТ ПОЗНАНИЯ

Хоть гению провалы – будто птице,
Как одолеть бескрайнюю дорогу?
Сложны элементарные частицы,
А простота доступна только Богу.

ПРО ЭТО

1

Припомнишь – будто тронешь снова.
В моей душе хранятся впрок
Зимы свалившейся обновы
И речки летний бережок.

Но погляжу – и поспешаю
В мой Ариэль, домой, сюда,
Где дали без конца и края,
А за грядой – гряда… гряда…

У всех кончается дорога.
И лист слетит, и ты умрешь.
Твой дед и сын узрели Бога,
Ты ж, басурманка, если строго,
Чего же просишь или ждешь?

Ни дальних сфер. Ни воскрешений.
Мне хочется звезды во мгле.
И снов, невнятных сновидений –
Как на земле. Как на Земле.

2

И если я сейчас умру,
То все равно сверх ожиданья
Соприкасалась с мирозданьем
И утречком, и ввечеру.

За что такой мне даден срок,
Стесняюсь спрашивать у Бога.
Как выпало, легла дорога,
И край холмистый рядом лег.

Все беды вспомнить не могу,
Но были чудные мгновенья…
Как драгоценные каменья,
Перебираю. Берегу.

3

Сколько лет, сколько зим!
Путь влечет сквозь года –
То длиннее, то круче, короче.
Ох, известно куда,
неизвестно – когда,
Вот поем и, бывает, хохочем.

Голубая планета, что будет с тобой?
Гнев стихий не имеет границы.
На закаты в полнеба,
на бегущий навстречу прибой,
На соседскую кошку –
хвостище пушистый трубой –
Всё гляжу и гляжу: там, боюсь, не приснится.

Но зато пустяков я и знать не хочу:
От инфаркта или от инсульта?
Призовут – опечалюсь,
но в срок улечу,
В утешенье – пока доберусь – захвачу
Ту партиту под пальцами Гульда.

А финал – без меня – и торжествен, и прост.
Раздвигаются кем-то кулисы.
Нет у жизни конца –
многоточие звезд…
Восклицательный знак кипариса!

ВОТ ИСТОРИЯ КАКАЯ

1

для чего объяснить не могу
кинопленку в себе берегу
не какой-то особенный день
а посмотрит другой дребедень

лодки мокрый дощатый мосток
длинный остров кусты и песок
[склейка] тащится наш эшелон
по бескрайности наискосок

дети мамы кругом старики
чемоданы узлы узелки
чтобы легче достать в мой рюкзак
втиснут сверху борис пастернак

полки сбиты подобие нар
тэбэцэ это кашель и жар
и сиянье коричневых глаз
и готовность к судьбе про запас

пью из кружки отдельной моей
из раздвинутых тянет дверей
лязг на стыках качает и мчит
со звездою звезда говорит

[склейка] едем а двое стоим
от костра подымается дым
тихо рань предрассветная тьма
жив ли ранен
умру без письма

2

И когда зараза минет,
Посети мой бедный прах.
А Эдмонда не покинет
Дженни даже в небесах.
“Пир во время чумы”, песенка Мери.
А. Пушкин, А. Шнитке
пускай ничто не вечно под луной
но я зажмурюсь и возникнут сбоку
скамеечка где ты еще со мной
магнитофон в одном из верхних окон

и голос
сердце дрогнет неспроста
мелодия трагически чиста
ее мы вместе до смерти любили
ни ты ни я до смерти не забыли
но что мы можем унести туда

есть разная чума
пока я тут
хочу до крайних тающих минут
на том пиру упиться без предела
печалью и весельем
красотой
которая нас краешком задела
и чудом вознесла над суетой

темнеет небо гаснущего дня
пылай огонь
спой мери для меня

3

была в ухабах вся дорога
зато не жалуюсь долга
не хлеба
неба было много
бульваров что почти луга

и заштрихованных дождями
и колким снегом фонарей
и расстояний между нами
и поездов
скорей скорей

война победа но эпоха
гнала и гнула не туда
не просто впроголодь и плохо
а лжа а лагеря
беда

свой невезеж тащили сами
и все темно
не полоса
меня лечили и спасали
больших поэтов голоса

уже я с горочки спустилась
а даль как в детстве далека
ну как иначе
утомилась
но все мне кажется
легка

планете худо жизнь хлопочет
но где-то к близкому концу
в мои как дочка смотрит очи
и будто гладит по лицу

ЙОМ-КИПУР

Сыну моему Авруму
Такая синь и облако – гора.
Над взгорьями такой распах простора!
Мне с этим чудом расставаться скоро.
Но нет, еще не сказано: пора.

Минута – это, знаете, не миг.
Подумать только: целая минута!
Достанет, чтоб приник ты и отник
И полдуши, любя, отдал кому-то.

А час? А день, что до звезды светил?
А если – год?
Вторая жизнь. Без шуток.
Чтоб вспомнить всех,
вразбивку сотни суток,
Для грусти, для улыбки промежуток.
Подарок? Дар…
То Он тебя простил.

* * *
* * *

Тот овальный каток небольшой

С фонарём, удлиняющий тени,

Промелькнёт и исчезнет порой,

Как забытое стихотворенье.

Он и близок, и странно далёк –
Вечер тот без особых событий,
Словно я вспоминаю каток,
Где встречаются Левин и Кити.

Фигуристов у нас ещё нет,
Телевидения – и в помине,
Но деревья от инея сини,
И качается в сумраке свет.

На виду у заснеженных крыш
Ты на миг уподобишься птицам.
Ты летишь – ну почти что летишь! –
И виньеткою росчерк круглится.

Репродуктора хриплый мотив,
И касанье щеки, и смятенье –
Я забыла вас, не позабыв,
Как хорошее стихотворенье.

* * *

М.

Как цветы бумажные – музыка.
Музыканты, привыкшие к жмурикам.
Проводите меня в молчании,
Помолчите со мной на прощание.

Я прошу на себя не примеривать,
И не надо так горестно горбиться.
Под шумок шелестящего дерева
Чёрный дрозд серебряным горлышком

Пропоёт, состязаясь с флейтистами
Два коленца, как стёклышко, чистые.
Ну, а если зимой не выпадет,
Может, снег удивительный выпадет.

Тоже надо бы тихо прислушаться,
Как он падает,
как он кружится.
Вспоминай меня, когда дрозд пропоёт.

Когда снег идёт. Когда дождь идёт.

* * *
Я на острове живу,
Омываемом тоскою,
Как на лодочке плыву
Над пучиною морскою.

Без руля и без ветрил,
Вёсла вынув из уключин,
А недавно вышел случай –
Дождь со мной заговорил.

Я других даров не жду,
Не протягиваю руку.
Написали на роду
Терпеливости науку.

* * *
Рассеянность, что ли, причиной,
Но я не гляжусь в зеркала,
И жизнь красотой лебединой
Меня от себя увела.

Не вижу и ближнего корма,
Но даль отворилась и высь.
Упорные, тихие корни
До соли почти добрались.

И что бы потом не случилось
(Несчастье без стука вошло),
Была мне дарована милость,
Чтоб не было так тяжело.

С витка заржавелой орбиты
Судьбу я сойти не прошу,
Но смелости привкус забытый
У ветра, которым дышу.

Как юны деревья и воды!
Лопочущий ливень и снег.
И поздний ребёнок природы –
Человек.