***
Мы ёлку с тобой принесём — дикарёнка смешного,
И она от испуга замрёт у тебя на руках.
Как давно мне знаком
этот детский рождественский страх —
Застеклённый огонь, и с мороза не вымолвить слова!
Я на робкую лапку надену кольцо с янтарём,
Я витую цепочку повешу ей вместо игрушки,
А потом ты ладонь проведёшь по колючей макушке
И, учтиво склонившись, поздравишь её с январём.
— С январём, наш зелёный малыш.
Ничего, не гляди,
Что не постлана белая скатерть и стены чужие.
С январём, с январём! Это значит — декабрь позади,
Двадцать пятый мятеж позади, а мы всё-таки живы!
Не дрожи, дурачок, наш декабрь угоняет коней,
Не смотри — это просто от ветра колеблется штора…
Мы сейчас сочиним к нашей сказке
хороший конец —
И поверим в него на сегодня. А завтра не скоро.
***
О, как мы умели любить: оживляли перстами!
О, как отрешённо мы плакать под утро могли!
Теперь-то мы всё понимаем,
но как мы устали.
О, как мы устали к полудню,
и ноги в пыли.
И были развилки —
Но надписи маревом стёрло,
И были печали —
Но мы продолжаем идти.
Пульсирует солнце,
и кровью пропахшее горло
Не может ни звука,
И дрожь размывает пути.
Но мы уже знаем, когда исполненье гаданья,
И что там за птицы
чернеют на дальних полях.
В четвёртом часу —
и не раньше! —
Второе дыханье.
И тёплая пыль, что под сорок,
Осядет на шлях.
***
Не берись совладать,
Если мальчик посмотрит мужчиной —
Засчитай, как потерю, примерная родина-мать!
Как ты быстро отвыкла крестить уходящего сына,
Как жестоко взамен научилась его проклинать!
Чем ты солишь свой хлеб —
Чтоб вовек не тянуло к чужому,
Как пускаешь по следу своих деловитых собак,
Про суму, про тюрьму,
Про кошмар сумасшедшего дома —
Не трудись повторять.
Мы навек заучили и так.
Кто был слишком крылат,
Кто с рождения был неугоден —
Не берись совладать, покупая, казня и грозя!
Нас уже не достать.
Мы уходим, уходим, уходим…
Говорят, будто выстрела в спину услышать нельзя.
***
Ах, какая была весна!
Весь апрель — под знаком вокзала.
Как преступно она дрожала —
Вкось заброшенная блесна!
Деревянную крестовину
Вышибала настежь — луной,
Шла бессонными мостовыми —
Тень раздваивала за мной.
Как в объятьях душила, бестия,
Как лечила: не умирай!
Ни России — ни вьюг — ни Пестеля —
Вот он, твой завещанный край!
Узнаёшь ли — листок с оскоминой,
Старой музыки бледный круг,
Смех солёный да свет соломенный —
Не разнять окаянных рук!
Как вступала свирель приливами,
Как отлив горчил — не беда —
До чего мы были счастливыми
В двух неделях от «навсегда»!
Как отважно читали повесть
С эпилогом про сладкий дым…
Он ушёл, тот весенний поезд.
Слава Богу, ушёл живым.
***
Плачешь,
родина отсутствующая моя?
Раскидала детей,
И куда уж теперь собрать?
Да и где сама,
на каких небесах края…
Убиенная,
что ж ты плачешь опять?
Что ты душу рвёшь подкидышам во гнезде,
Что ты стонешь голосом,
от которого — дрожь устам?
Что ещё с тобою, в какой ты ещё беде,
Убиенная?
У какого ещё креста
Не отплакала,
По каким ещё площадям
Не кричала в безумьи кощунственные слова?
Ты стучишь ко мне
(О, я знаю: не пощадят
Те, которые постучат вослед)
И хрипишь: — Жива!
***
Юрию Галицкому
Сквозь последний трамвай протолкаюсь —
Во славу ничью,
И последнего герба медяшка уже отдана,
И последнюю очередь номером отстою —
И не буду знать, что это она.
И забуду, а это значит — прощу,
А потом для мальчика о циклопьей стране
В старой книжке с кириллицей отыщу
Непутёвую сказку — и сын не поверит мне.
Онемел мой апрель под наркозом последних дел.
Тяжело вздохнуть — и выдохнуть тяжело.
Но с грифончиком, что невесть откуда
к нам залетел,
Я зайду попрощаться, поглажу ему крыло.
1980 Киев
***
С какою нежностью и властью
Нас время за плечи берёт,
Чтоб об свободу в клочья — рот,
Да степь, да шпоры —
Да вперёд —
Какая жизнь, какое счастье,
Какой блистательный конец, —
Напишет вдохновенный лжец
С неисторическим пристрастьем.
Чтоб семилетним пацаном,
Расплакавшись над нашим «прежде»,
Готовый тою же ценой
Всё те же искупить надежды —
Хоть кто-нибудь, когда-нибудь…
Казённый дом, червонный путь.
***
Господи, что я скажу, что не сказано прежде?
Вот я под ветром Твоим в небелёной одежде —
Между дыханьем Твоим и кромешной чумой —
Господи мой!
Что я скажу на допросе Твоём, если велено мне
Не умолчать, но лицом повернуться к стране —
В смертных потёках, и в клочьях, и глухонемой —
Господи мой!
Как Ты решишься судить,
По какому суду?
Что Ты ответишь, когда я прорвусь и приду —
Стану, к стеклянной стене прислонившись плечом
И погляжу,
Но Тебя не спрошу ни о чём.
***
Русалки, и звёзды с лучами,
И буквицы в рамках резных!
Какую печаль заключали
Виньетки потрёпанных книг!
В каком говорили смятеньи:
— О, мы понимаем… Расти!
Но помни: тончайших растений
Не видит, кто старше шести.
Не бойся, они не завянут,
И звери останутся тут.
Но буквы навеки затянут
И душу твою уведут.
Полюбишь другие игрушки,
А нас — за порог слепоты…
Смотри же: вот листья петрушки,
И ангелы вот, и цветы!
***
Нет, мне не страшно: через год,
Дыша острожными ночами,
Я доживу до той печали,
Назвать которую — исход.
Петух проплачет мне свободу,
А здесь — коленями в грязи —
Мои сады роняют воду
И воздух Севера сквозит.
И как нести чужой планете
Едва не слёзы — как домой…
Неправда, страшно, милый мой!
Но сделай вид, что не заметил.
***
Догорят наши письма —
и будет хороший сентябрь.
Отшумят перелёты — и всех нас минуют потери.
Горьковатый покой
Навсегда разольют по сердцам
Свет над вишней, и дом за горою,
И всё, как хотели.
Мы залечим обиды,
Забудем, как прячут глаза,
Соберёмся все вместе и сдвинем весёлые вина.
И с улыбками вспомним
историю блудного сына —
Эмигранта,
Который с повинной вернулся назад.
***
Я вернусь в Одессу, вернусь —
Я знаю, когда.
Я знаю, как это будет: вечер и плеск.
Как легко выходить из моря,
Когда вода
Тёплым камешком шевелит,
Как легко выходить без
Ложной памяти —
Стоит ли плакать, вот и домой.
Вот эти две скалы — их никто не взрывал.
Стоит ли так бежать —
Бог с тобой!
Всё хорошо — дыши — здесь перевал.
Здесь уже не достанут —
Дыши —
Помнишь траву?
Красная пыль обрыва. Вечер и плеск.
Здесь вода ничего не весит.
Но я живу.
Вот и тропинка вверх.
Как легко выходить здесь.
***
Я с мышами и звёздами говорю,
Я зелёную луковку полила,
Я сухарь покрошу в окно — январю,
А он мне узор на форточке — два крыла —
Ясным сахаром насечёт:
Холод-хруст!
И — снежинку с мятным лучом:
— Какова на вкус
Шестикрылая? Не горчит голубым — печаль?
Первый круг — не сердцу ли вопреки?
Но я знаю, что ему отвечать:
— Всё в порядке, мастер,
Твоей руки
На устах не тает печать
Филигранная, и почётней нет
Белых звёзд на моих плечах.
Вифлеемских тех эполет
Удостоена — благодарю,
Что как женщине — в кружевах —
Ты сковал их. Пока жива —
Сберегу чистейшими — январю
Обещаю. Кричат: «Виват!»
Воробьи, чтоб мастеру не грустить.
И я пью из чаши, его резьбой
Изукрашенной. Он говорит:
— Прости,
Я боялся пересластить.
Бог с тобой.
1983 тюрьма КГБ, Киев
***
Наше время — больная корова:
Бабий взгляд и наждачный язык.
Изжевало нам судьбы без крови,
Без особых страстей и грозы.
Сунет морду — всё ближе и ближе,
Не успеешь оставшихся дней
Уберечь: дотянулось и лижет!
Тем охотнее, чем солоней.
Бабий взгляд и наждачный язык.
Изжевало нам судьбы без крови,
Без особых страстей и грозы.
Сунет морду — всё ближе и ближе,
Не успеешь оставшихся дней
Уберечь: дотянулось и лижет!
Тем охотнее, чем солоней.
1982 тюрьма КГБ, Киев
***
Вот он над нами — их жертвенный плат,
Мазаный кровью.
Выйди пророчить мор и глад —
Никто и бровью…
Стоит ли спрашивать, что тебя ждёт
На повороте?
Молча Кассандра чаю нальёт,
Сядет напротив.
Молча постелет, заштопает рвань,
Кинет на кресле…
Молча разбудит в бездонную рань
И перекрестит.
Нет ещё колера для твоего
Смертного флага.
Больно уж молод — да что ж, ничего!
Гож для ГУЛАГа.
Бутырские воробьи
Вот и снег загрустил.
Отпусти обессиленный разум —
Да покурим-ка в форточку,
Пустим на волю хоть дым…
Прилетит воробей
И посмотрит взыскательным глазом:
— Поделись сухарём!
И по-честному делишься с ним.
Воробьи, они знают,
К кому обращаться за хлебом.
Пусть на окнах двойная решётка —
Лишь крохе пройти.
Что за дело для них,
Был ли ты под судом или не был!
Накормил — так и прав.
Настоящий судья впереди.
Воробья не сманить —
Ни к чему доброта и таланты:
Он не станет стучать
В городское двойное стекло.
Чтобы птиц понимать —
Нужно просто побыть арестантом.
А раз делишься хлебом,
То значит, и время пришло.
***
Мой единственный равный,
Нездешнего века и дня,
Мой, сумевший заворожить меня,
Не желающий ведать о конце и трубе,
Каково тебе?
Каково тебе средь моих заломленных рук,
Не приявший крещенье слабых,
Не брат, не друг —
Мой владеющий мною, как синева — стрелой,
Сумасшедший мой!
Что смотреть на небо — оттуда идёт зима.
Что бояться жизни,
глотнув февральской воды?
За углом караулит город —
Кому водить?
Ну так что же. Ладно.
Будем сходить с ума.
***
Минуты памяти о недожитом лете
Пришли ко мне и встали у дверей,
Наивны и торжественны, как дети,
В тугих нарядах принцев и зверей.
Они свои сокровища держали
Так бережно на худеньких руках —
Все грозы, всех жуков!
Мне было жаль их.
И мы заговорили о стихах.
Потом листали мятые страницы,
Потом молчали. А ещё потом
Неслышные полуночные птицы
Столпились за единственным окном.
И так они внимательно глядели,
Так неуклонно, будто счёт вели,
Перебирая каждый день недели.
И гости распрощались и ушли.
А я в смятеньи собираю силы.
Ещё чуть-чуть! Мне следует давно
Тех птиц впустить.
Их время наступило.
Но как мне трудно отворить окно!
Пришли ко мне и встали у дверей,
Наивны и торжественны, как дети,
В тугих нарядах принцев и зверей.
Они свои сокровища держали
Так бережно на худеньких руках —
Все грозы, всех жуков!
Мне было жаль их.
И мы заговорили о стихах.
Потом листали мятые страницы,
Потом молчали. А ещё потом
Неслышные полуночные птицы
Столпились за единственным окном.
И так они внимательно глядели,
Так неуклонно, будто счёт вели,
Перебирая каждый день недели.
И гости распрощались и ушли.
А я в смятеньи собираю силы.
Ещё чуть-чуть! Мне следует давно
Тех птиц впустить.
Их время наступило.
Но как мне трудно отворить окно!
1982 тюрьма КГБ, Киев
***
Погодите ещё прощаться,
Погодите просить прощенья,
Погодите давать поручения:
Вы ведь знаете наше счастье.
Нету двери, чтоб нам не заперли,
Нету сети, чтоб не раскинули!
И другим так было — и запили.
И другим так было — и сгинули.
А теперь нас осталось несколько,
Вот и лупят — прямой наводкой!
Что теперь? Читать Достоевского?
Собирать по рублю на водку?
Но и так нас осталось мало.
Но стоять нам, как видно, насмерть.
Но сковал нас жестокий мастер
Из неведомого металла.
Может быть, сомневался в прочности?
Может, ждал от нас отречения?
Так давайте нам поручения!
Мы берёмся исполнить в точности.
Погодите ещё отчаиваться:
Вы ведь знаете наше счастье.
