ПАСТЕРНАК ЖОЗЕФИНА
«ПАМЯТИ ПЕДРО»
YMCA-PRESS
11, rue de la Montagne Ste-Geneviève.
PARIS V
***
Я песен слагать не умею,
Но знаю, как песнями жить.
О милый, подумать не смею,
Что смог ты меня полюбить.
Какое подземное счастье,
Неслышное счастье во мне…
И все еще в мире ненастье?
Я все еще в чуждой стране?..
До сердца дотронуться страшно,
И чуда коснуться умом —
Я связана сказкой вчерашней
Как узким венчальным кольцом.
Август 1934
***
Милый ! Ты ли, я ли —
А конец один…
Ты магнитной дали
Ленный паладин.
Вспомни черный вечер,
Деревянный мост,
Сладость первой встречи
И последний тост.
В рюмке можжевельник
Терпкий, как печаль,
Разговор бесцельный,
Улочек спираль.
И средневековье
Узких галерей…
Ты моею бровью
Шел к душе своей.
Билось сердце дважды —
Синхронизм святой —
Наших вздохов каждый —
Нежности настой.
Вспомни: дождь и лодки
Темный силуэт,
Ворковали кротко
Волны ей в ответ.
Вспомни… Мы расстались
Просто — и без слов.
Ты —магнитной дали,
Я ответных снов…
Август 1934
***
Ты ждешь? Я жду… Что ж, подождем!
Посмотрим, кто высокомерней.
О, не напрасным был, поверь мне,
Уроком ставший день вдвоем.
День? Год? зачем считать страницы.
Они сольются и уйдут.
Воздастся где-нибудь сторицей
Нетленность жуткая минут.
Август 1934
***
Два берега, два спутника, два чувства.
Меж берегов — лишь узкая река.
Между людей — границ закон искусствен.
Но полюсы судьбы два чувства: нет и да.
На левом берегу — а сердце бьется слева —
Псалмов звучней молчанья нищета.
На правом пусть сладчайшие напевы:
От сердца вправо — пустота.
На левом берегу мой спутник злой и тихий,
На правом — любящий. И все-таки из них я
За тем пойду, который —так, без слов —
В бесцельной нежности к моей руке приникнув,
Забудет предложить любовь, покой и кров.
Мой выбор ни при чем: коварство полюсов.
Октябрь 1934
***
Деревья мчатся нам навстречу,
И ветер ласковый в лицо.
О вздохов связь, бессвязность речи
И обручальное кольцо.
Каймой зеленою играя,
Гонясь за маками в овсе,
И облака к себе сзывая,
Назад к горам летит шоссе.
Разрыв! уже застав приветы,
И флаги городских забот,
И скорой помощи карета
Направо, у вторых ворот.
И одиночество в носилках,
И бледной женщины лицо.
Какая жалкая подстилка —
И обручальное кольцо.
Октябрь 1934
***
Стать надменной дай мне, Боже,
И не видеть никого.
Черносердой, белокожей.
И среди других — его.
Пусть его трудятся очи,
Пусть в моих — такой покой,
Чтоб прочел в них: неурочен,
Милый, ваш вопрос немой.
Знаю —зря мое моленье.
О несбыточном мечтать:
Милому — обретшим зренье,
Мне — невидящею стать.
Октябрь 1934
***
Жалоба моя тебе:
Ты меня зовешь — без слов,
Возмущаешь ровный бег,
Календарных — бег — листков.
О любви не говоришь,
Насыщаешь ею сны,
Отравляешь бденья тишь
От весны, и до весны.
Жалобу несла, и что ж?..
Вместо горького упрека,
Вместо просьбы: не тревожь, —
Слышу — сердце просит: множь
Отрицаньем силу тока.
И неузнаванья ложь…
Ноябрь 1934
***
Моя муза —муза бедная.
С узелком. Наперечет
В нем добро. И губы бледные.
Весь свой скарб с собой несет.
К ярким славой не решается
В дверь тихонько постучать.
Оттого со мной и мается
И мешает ночью спать.
Ноябрь 1934
***
Обида! Предел удивленья…
Тоской удобряя сердца,
Начальная пища всхожденья
Ты воля немая Творца.
Обида! Смертельная рана,
Залог воскрешенья надежд.
Не с неба волшебная манна:
Из глуби опущенных вежд.
Февраль 1935
***
Жаркий сахар земляники
И крапивы жгучий куст —
Лес соблазнов!.. Я отвыкну.
Я без счастья обойдусь.
Я уйду в такие рощи,
Где без запахов земля.
Милый, милый, нужно ль проще
Разлюбила я тебя.
Если спросишь ты: чего же
Хорониться? ах, пока
Всё ты счастья мне дороже
И сильней меня тоска.
Лето 1935
***
Осень спряталась. Чудно ей
Из-за далий наблюдать,
Как июльского покроя
Кротость сад стал примерять.
Как листва гостеприимно
Звать на праздник шлет гонцов.
Как из дымки паутинной
Солнце летний ткёт покров.
Небеса нежнее пленки.
Золотой, забывшись, клен
Четко лист роняет тонкий,
Теплотой заворожен.
Жизнерадостностью горькой
Алый флокс поит возврат, —
Из-за далий скрытно, зорко
Осень изучает сад.
Сентябрь 1935
***
Орешки, дым, банкеты января.
О, мука музыки. Неспящего ребенка
Зовущая в ночи —любимых повторять,
Любимых —в ночь: то мать, то зябкого
котенка.
Так Шуман станет возвращеньем их.
О повторения Божественное жало!..
О мука музыки, гнетущая немых
Детей без сна, в слезах, под одеялом.
Январь 1936
ЗАКАТ
На розовый выгон небес
Ворота червонного злата.
Темней, ощутительней вес
Глициний и роз аромата.
Ленив, оседает в пыли
Всей тяжестью первой истомы.
Пусть запад пылает вдали —
Глицинии пьяные дома.
А в путь догоревшему дню
—На пурпуре неба вечернем —
Флоренция подпись свою
Дает кипарисовой чернью.
1936
***
О бедное сердце… болишь до тех пор —
Пока окисляет надежда.
Пока чудодейственно едкий раствор
Полощет колени и вежды.
Поверьте, поверьте, не страшен конец —
Доверьтесь избытку страданья:
Не первым из опустошенных сердец
Сорвемся в архив испытаний.
Июль 1936
ОДНОКЛЕТОЧНЫЕ
Амебы вбирают друг друга, среду
Поверхностью, глубью, бесчленно, в бреду.
Как знать воспаленной горячкою ’’жить”,
Что капля, что заводь, что клетка, что нить.
Разлившись собой, без скелета путей, —
Как помнить — без памяти — имя детей.
Как знать о своем — без заботы: пребыть —
С одной (без препятствия формы) : любить.
1930-е годы
***
Не муза, не любовь, не дружба —
Иная власть.
Путь напряжения все ÿжe —
И вдруг — как пасть —
Глотает мир и жизнь — игрушку:
Сияньем спазм
Законы, время, солнце тушит
Миг протоплазм.
1930-е годы
***
Свежесть! Для тех, кто шагает.
Щиплет! Кто мерзнет — для тех.
Градусник сам забывает,
Что обещал и предрек.
Сладость тому, кто привычен.
Щиплет — кто внове — того:
Воздух имбирную тычет
Стужу хозяйке в окно.
Жжет и имбирь и морозец
И закаляет умы
Город, в котором и розы
Пальцам не верят зимы.
Оксфорд, 1930-е годы
МОРОЗ
Нету губ таких горячих
Чтобы жгли сильнее снега.
Ни любви такой, ни бега,
Чтоб дыхание до плача
Доводить — себе в утеху —
Назначений строгой сменой:
Стой! Иди! Скорей! Не к спеху
… Дровосек. С саней полено
Легче, звонче серебристых
Струн о гладь оледененья.
И полозья отвизжали.
. . . Ив нетронутости чистой:
Чудо самозарожденья
Бриллиантов в зимней дали…
Январь 1935
МНОГО ЛЕТ НАЗАД
На каком-то вернисаже
Он! Владимир Маяковский.
Детскость, ах! цилиндра сажа —
Зимний, карий, свой, московский.
Наконец. Но он не страшен.
Дух не замер: он не враг мне.
Не мужских бездуший шашни,
Не влюблюсь — он бел как агнец.
И мгновенно полюбила
Простоту его величья.
Беззаботно положила
В лик его свое безличье.
1930-е годы
***
Слабеешь от бессонницы, от слабости не спишь,
А кругом такая едкая, говорящая тишь.
Но если забудешься, окунувшись в сон —
Набрасываются из давно ушедших времен
Летучее запахов и явнее яви
Образы и желания, ставшие отравой, —
И тогда, встрепенувшись, задрожав как струна,
Кидается сознание в сторону от сна.
Осень 1936
***
Напротив строился высокий дом.
Я полюбила дыр зиянье ночью
И девственность пустых окон потом
На белизне известки непорочной.
Он стал своим. Не понимала тех,
Кто говорил: о, грязь, и гам постройки!
Как слышать мне галденье, стуки, смех,
Как замечать назойливую бойкость…
С тех пор как ты презрительно сказал,
Что свет и звук равно тебе враждебны,
Меж шумами и мной несокрушимый вал,
И не сорвать его ни воле, ни молебнам.
Все глуше Божий мир, все уже кругозор,
Все одиночество бесспорней и страшнее.
Больничной чистотой приковывая взор,
Душою нежилой меня строенье греет.
1930-е годы
***
Я разоренье церемонно
Впускаю в опустевший дом.
Оно проходит по салону,
И стены трогает перстом.
Я вижу: это гость нескромный,
Но поздно, поздно не принять.
Он из гостиной в тайну комнат —
Детали жизней разузнать.
И голы стены. Молчаливый
Недоуменья шлют упрек:
Они ли были нерадивы,
И вдруг — посередине строк
Их — не сказавшись — оборвали,
Их… Не похожи на себя…
И в каждой комнате, как в зале,
Безличья мертвая стезя.
1938 год
***
Грусть извела. И вечера,
Когда тревожность нарастает,
И друг за дружкой расцветают
Кусты. И запахов пора,
И ожерелье сожалений
Сжимает горло словно жгут:
Воспоминаний и сомнений —
Страданья путь тернист и крут.
1938 год
