<1>
ЭЛЕГИЯ
Посвящается комнате № 15
в зоологическом музее 1 М.Г.У.
на углу Моховой и Никитской
Часы стоят. Недвижен маятник.
Сталь стрелок смолкла и застыла.
И это все – достойный памятник
Тому, что не было и было.
Диван живет потертым бархатом.
И верно помнит чьи-то руки.
Быть может час ночного страха,
Часы отчаянья и скуки.
Здесь виден оттиск пальцев, судоржно
Впивавших ногти в бархат алый,
Когда тоска вела без удержа
В мерцанье узкого бокала.
И сор на дне старинных пепельниц
Хранит окурки мыслей четких,
Чей призрак, вспыхивая, теплится
На вздохах нервных и коротких.
Здесь жить нельзя. Здесь сладко полниться
Тоской непройденной дороги.
Бледнеть, седеть, устало горбиться
Вдыхая прошлые тревоги.
Но все же – резок грохот улицы,
А голос глухо раздается.
Конечно, прошлое не сбудется,
А будущее не вернется.
22 мая 1924 г.
<2>
Высокие свечи зажгли на столе
И пели последние песни.
Огни, отражаясь в замерзшем стекле,
Казались нежней и чудесней.
Ни острою дрожью взволнованных строк,
Ни взглядом не выдали сердца,
И белой собакой их вечер стерег
У снегом завешенной дверцы.
<3>
ВЕСЕННИЕ СЕКСТИНЫ
1.
Чтобы приветствовать вечернюю звезду
На зацелованном весною небосклоне,
Не надо ждать, чтоб траурные кони
Последний шаг вонзили в высоту, —
Как острый крик освобожденной птицы,
Легки движения небесной колесницы.
За перламутровым сияньем снежных гор
Сомкнуло небо матовые дали.
Над головой, в мерцающей эмали
Перистых облаков плывет живой узор,
И ветер ласковый, скользящий и летучий
Признаньям нежности немые ветви учит.
Едва клубится пыль белеющих дорог,
Легко звучат шаги в стеклянном отдаленьи.
И, одинокий, в воздухе весеннем
Незрячий серп луны молочен и двурог;
А по его следам лампадой голубою
Ночь двери отомкнет Пастушеской звездою.
<4>
Живой натянута струной
Прямая, длинная аллея
Под усеченною луной
Чеканится и холодеет.
В тенях, начертанных черно
Вознесшимися тополями,
В молчаньи остром стынет ночь
И дальних звезд колышет пламя.
И пчелы осени, в зенит
Взнесли Паллады семисвечник;
Цикада поздняя звенит
В траве под бронзовой орешней.
Весь мир – бесстрастный циферблат,
Остро разрезанный тенями,
И звуки в драгоценной гамме
Легко и связанно скользят –
Собаки лают у оград,
Вздыхают листья под ногами
Февраль 1927
<5>
Над горьким удушьем угара,
В немом волхованьи планет
И мне прозвучала кифара
Ликующей песнью побед.
Идите, счастливые Музы,
Желанные сестры судьбы,
Сотките бессмертные узы
В извивах избранной тропы.
Веленью сурового рока
Пропет благодарственный гимн,
И очи Архангела строго
И благостно светят над ним.
И нового мифа свершенье
Зажгло немерцающий свет:
В купели второго крещенья
Приемлет венец Кифаред.
18 сентября 1936 г.
<6>
Трава такая холодная,
И листья так черны…
Когда бы была свободною
Душа назначить сны, —
Налить питья туманного,
Призвать желанный бред,
Увидеть друга странного,
Которого уж нет…
Тонуть в пустынных мороках,
Таиться, биться и петь
В завороженных шорохах
Свирелями звенеть.
И, руку сжимая тонкую,
Забиться и не дышать,
Пока, обойдя сторонкою,
Домой не придет душа.
22 июля 1936
<7>
ЭЛЕГИЧЕСКИЕ СЕКСТИНЫ
Уж осень близится! Я слышу хруст спокойный
Ее шагов в шуршаньи смятых трав.
Был долог день сверкающий и знойный,
Был полон пир и брашен и забав.
Но кончен он – теперь покоя надо:
Сна, тишины, забвенья и прохлады.
Как лето, жизни пир приблизился к концу.
Осушена до дна его соблазнов чаша.
Но дух смирился ли? Покорен ли Творцу?
Иль нет тебе границ, ненасытимость наша?
Иль жажда вечная должна гореть в груди,
И страшно от стола пустого отойти?
Я так люблю покой и грусть осенних дней,
Печальную красу последнего наряда,
Заката отблески на золоте ветвей,
И тишину полей, и пляску листопада,
И в пряже паутин запутавшийся луч,
И низкий лет тяжелых серых туч.
Как ветра хладного порывистые зовы
Моей душе и внятны и близки, —
Послушная, она уснуть готова…
Зачем же эта боль унынья и тоски?
Зачем же в ожидании ненастья
Душа трепещет, как перед несчастьем?
А может быть и в трепете дерев
Таится смутный страх перед угрозой тленья,
И желтый лист, от ветки отлетев,
Не хочет прошлое предать забвенью…
Так что ж порвет тоскующую нить,
Желанье быть, желанье вечно жить?
Москва, 15 августа 1936
<8>
Для вас – игра, слаганье новых песен.
Мне – чаша с желчию у воспаленных уст.
Мне с ними мир, как час удушья тесен,
Без них мне мир – необозримо пуст.
Пусть образы, исторгнутые бредом
Из черных недр иного бытия,
Рассеются, как призраки, с рассветом –
Их позабыть уже бессильна я.
8 сентября 1936 г.
<9>
Бьются судоржные пены
У разлива мутных вод,
И, смеясь, глядят сирены,
Как корабль пучины ждет.
Он веселый, он крылатый,
Точно звонкая оса.
От него летят к закату
Легких песен голоса.
Над пучиной черной-черной
Месяц целит звонкий лук.
Вот сейчас – сейчас, проворный,
Спустит быструю стрелу.
Зазвенит протяжным звоном
Золотая тетива,
Кто склонился пораженный,
Чья поникла голова?
Загорелось алой пеной
Отраженье мутных вод.
Плачут томные сирены,
И корабль ко дну идет.
17 сентября 1936
<10>
Из теплой тайны освещенных окон
Чужая жизнь свое дыханье льет,
И вечер осени, как влажный локон,
К лицу и к сердцу торопливо льнет.
Теперь мой путь не страшен и не долог:
Мой спутник – Вечер. Муза мне сестра,
Мы станем призраком библиотечных полок,
Когда придет забвения пора.
И из тетради вырванные строки
Разбудят эхо чьей-нибудь тоски,
И чья-нибудь в смятеньи и в тревоге
Сожмет рука горящие виски.
2 октября 1936 г.
<11>
Мне кажется порой, что я потеряна:
В вещах и в людях и во мне самой.
И где-то грань какая-то отмерена,
И я уже стою перед чертой.
А что за ней – сияние ли кроткое,
Иль черный мрак, иль просто пустота, —
Но длинная ли жизнь или короткая,
— У ног всегда, — всегда одна черта.
6 октября 1936 г.
<12>
Куда уходишь ты и как ты смеешь
Могильною забрасывать землей
Следы недавнего опустошенья?
Моя тоска без боли не сдается!
А я жива! Я все еще хочу
Пробить хоть лбом твоих руин преграды!
Не смей смотреть так длинно в пустоту,
Не смей так жать немеющие руки.
Не час, не день, а вечность я беру,
Не на песке, на камне созидаю,
Не с демоном, а с Ангелом борюсь.
И если рок перегрызет мне горло,
Моею кровью сам он захлебнется.
А за меня молитву прочитает
Последних звезд лишившаяся Ночь.
8 октября 1936 г.
<13>
НОЯБРЬ
Неподвижно сер, нем
От утра до утра день.
От свечи на столе тень,
Кружевная тень хризантем.
Обнаженных ветвей вязь
На холодном холсте туч.
Как предсмертный наказ чту
Этих сумрачных дней связь.
Не вольна растянуть сеть,
Оборвать не сильна нить:
Я хочу и должна – жить,
Я могу и хочу – петь.
Про скользящих туч бег,
Про пятно луны в них…
…И оконченный день тих,
И пушистый летит снег.
21 ноября 1936 г.
<14>
Точно тенью – привиденье,
Морок, призрак, пляс личин, —
Навожденье, — да забвенье
Злых былых твоих кручин.
В страшной сказке уж без маски
Ворог-нежить, ворог-бред
От завязки до развязки
За ночь вдруг протопчет след.
Прометнется, развернется
Верен, крепок, четок, смел.
Подвернется дно колодца –
Сердцу камнем быть удел.
5 декабря 1936 г.
<15>
СТРАШНЫЙ СОН
Громко кот под печкою мурлычет,
Черный, — угля кажется черней.
У хозяев здесь такой обычай –
Не скупясь уваживать гостей.
К образам невесту посадили,
О былом речей не завели
И с поклоном низким подносили
Чашу черной полную земли.
Положили спать не на постели,
А в сосновом крашеном гробу,
Полотняным саваном одели
С золоченым венчиком на лбу.
Чтобы спать ей, глаз не открывая,
Чтобы ей белее снега быть…
И тихонько песням подпевает,
Вторит песням ветер из трубы.
Источник: https://lucas-v-leyden.livejournal.com/248353.html?ysclid=mewrxu8i7085642707
