ВЕРШИНА
Час закатный, вечерний, который
Своей кровью кровавит горы.
В этот час, в час вершины алой —
Ужас женщины, что теряет
Грудь единственного мужчины,
Грудь, к которой она, бывало,
Всем лицом, всей душой припадала.
В чье же сердце вечер макает
Окровавленную вершину?..
А долина уже во мраке
И готова к ночному покою,
Но из глуби своей наблюдает,
Как сливается алость с горою.
В этот час, как всегда, хоть тресни,
Затеваю все ту же песню:
Да не я ли сама багрянцем
Горьких мыслей кровавлю гору?
Прижимаю к сердцу три пальца —
Ощущаю влагу меж ребер.
Перевод Инны Лиснянской
ГОРА НОЧЬЮ
Зажжем огни в горах и на вершинах!
Глухая ночь спустилась, дровосеки!
Она не выпустит светил на небо.
Зажжем огни, поднимем свету веки!
Сосуд с горящей кровью пролил ветер
На западе, — коварная примета!
И если мы вокруг костра не встанем,
Нас одурманит ужас до рассвета.
Похож далекий грохот водопадов
На скачку бешеных коней неутомимых
По гребню гор, а шум другой, ответный,
Встает в сердцах, предчувствием томимых.
Ведь говорят, что лес сосновый ночью
С себя оцепененье отряхает;
По странному и тайному сигналу
Он по горам медлительно шагает.
На снежную глазурь во тьме ложится
Извилистый рисунок: на погосте
Огромной ночи бледною мережкой
Мерцает лед, как вымытые кости.
Невидимая снежная лавина
К долине беззащитной подползает;
Вампиров крылья равнодушный воздух
Над пастухом уснувшим разрезают.
Ведь говорят, что на опасных гребнях
Ближайших гор есть хищник небывалый,
Невиданный: как древоточец, ночью
Грызет он гору, чтоб создать обвалы.
Мне в сердце проникает острый холод
Вершины близкой. Думаю: быть может,
Сюда, оставив город нечестивый,
Приходят мертвецы, чей день не дожит.
Они ушли в ущелья и овраги,
Не знающие, что такое зори.
Когда ночное варево густеет,
Они на гору рушатся, как море…
Валите сосны и ломайте ветки,
И пусть огни бегут с горы, как реки;
Вокруг костра тесней кольцо сожмите,
Так холодно, так страшно, дровосеки!
Перевод О. Савича
ПОПУГАЙ
Мой попугай, изумрудный и желтый,
Мой попугай, золотой и зеленый,
Клюв сатанинский раскрыл и картавым
Голосом крикнул в лицо мне: «Дурнушка!»
Но не дурнушка я. Будь я дурнушкой,
То некрасива была б моя мама,
На некрасивое солнце смотрела б
И некрасивый бы слушала ветер,
И в некрасивом купалась бы море,
И некрасивым бы мир оказался,
Да и создатель его — некрасивым…
Мой попугай, золотой и зеленый,
Мой попугай, изумрудный и желтый,
Лишь потому мне и крикнул: «Дурнушка!» —
Что основательно проголодался.
Хлеб и вино унесла я из клетки, —
Мне и глядеть на него надоело, —
Вечно болтается в клетке висячей,
Вечно похож на висячий подсолнух!
Перевод И. Лиснянской
Терновник
Терновник ранящий да и ранимый
в безумной судороге ворошит пески,
он врос в скалу — пустыни дух гонимый —
и корчится от боли и тоски.
И если дуб прекрасен, как Юпитер,
нарцисс красив, как миртовый венец,
то он творился, как вулкан, как ветер
в подземной кузне и как Бог-кузнец.
Он сотворен без тополиных кружев,
трепещущих тончайшим серебром,
чтобы прохожий шел, не обнаружив
его тоски и не скорбел о нем.
Его цветок — как вопля взрыв внезапный,
(так Иов стих слагал, вопя стихом),
пронзителен цветка болезный запах,
как будто прокаженного псалом.
Терновник наполняет знойный воздух
дыханьем терпким. Бедный, никогда
в своих объятьях цепких, в цепких космах
он не держал ни одного гнезда.
Он мне сказал, что мы единотерпцы, —
и я ничья здесь, да и он ничей,
и что шипы его вросли мне в сердце
в одну из самых горестных ночей.
И — я терновник обняла с любовью
(так обняла бы Иова Агарь):
мы связаны не нежностью, а болью,
а это — больше, дольше, верь мне, верь!
Перевод И.Лиснянской
СПОКОЙНЫЕ СЛОВА
Открылась посреди пути земного
Мне истина, как чашечка цветка:
Жизнь — это сладость хлеба золотого,
Любовь — долга, а злоба — коротка.
Заменим стих язвительный и вздорный
Стихом веселым, радующим слух.
Божественны фиалки… Ветер горный
В долину к нам несет медовый дух.
Не только тот, кто молится, мне дорог, —
Теперь и тот мне дорог, кто поет.
Тяжка и жажда, и дорога в гору,
Но ирис нежный — все-таки влечет.
У нас глаза в слезах, но вот речонка
Блеснет, — и улыбаемся опять.
Залюбовавшись жаворонком звонким,
Забудем вдруг, как трудно умирать.
Спокойна плоть моя, — ушло смятенье,
Пришла любовь, — и нет былых тревог.
И материнский взор — мне в утешенье,
И тихий сон мне уготовит Бог.
Перевод И. Лиснянской
СТЫД
О как твой взгляд меня преображает! —
Лицо сияет, как в росе травинки.
Меня тростник высокий не узнает,
Когда к реке спущусь я по тропинке.
Стыжусь себя: остры мои колени,
Надломлен голос, рот сведен тоскою.
Пришел ты — и себя я на мгновенье
Почувствовала жалкой и нагою.
Не встретил бы и камня ты сегодня
Бесцветнее, чем женщина вот эта,
Которую заметил ты и поднял,
Увидев взгляд ее, лишенный света.
Нет, я о счастье — никому ни слова,
Нет, не поймут идущие по лугу,
Что так разгладило мой лоб суровый
И что за дрожь пронизывает руку.
Трава росу ночную пьет стыдливо,
Целуй! Смотри, — не отрываясь, нежно!
А я наутро буду так красива,
Что удивлю собой тростник прибрежный.
Перевод И. Лиснянской
ОДЕРЖИМОСТЬ
Росою на лоб ложится,
закат покрывает кровью,
лучом луны меня ищет
у каждого изголовья.
Кладет мою руку, как будто
Фомой неверным я стала,
на кровоточащие раны,
чтоб мук я не забывала.
Сказала ему, что смерти
хочу я, но он не хочет;
он хочет быть в ветре со мною,
и в снег меня кутать ночью,
и в снах моих, как на волнах,
всегда подниматься на гребень,
и звать меня отовсюду
зеленым платком деревьев.
Бежать под другое небо?
Была в горах и у моря,
но шел он рядом со мною
и каждому вздоху вторил.
О, как ты была небрежна —
старуха, что тело омыла,
но глаз ему не закрыла
и рук в гробу не сложила.
Руки рабочих
Руки твердые похожи
на моллюсков оголенных;
цвета перегноя, цвета
саламандры опаленной,
руки чуткие взлетают
или никнут утомленно.
Месят глину, тешут камни,
разрыхляют почву сада,
медно-красны в белом хлопке,
треплют лен и гонят стадо,
и никто на них не смотрит,
лишь одна земля им рада.
То на молоты похожи,
то, как заступы, бесстрастны;
сумасшедшие колеса
иногда их рвут на части,
и рука, что уцелела,
узнает вдовы несчастье.
Слышу, как стучат кувалдой,
вижу — у печей пылают,
и летят над наковальней,
и зерно перебирают.
Я их видела на шахтах,
в голубых каменоломнях,
за меня гребли на лодках
по воде коварной, темной,
гроб мне сделают по мерке,
хоть меня и не припомнят…
Каждым летом ткут холстину
свежую, как вздох прибоя,
и прядут они и чешут хлопок,
шерсть — добро чужое,
и поют потом в одеждах
у ребенка и героя.
Засыпают в ранах, в шрамах,
испещренные металлом.
Свет созвездий в окна льется,
чтобы силу дать усталым.
Но во сне копать и строить,
мыть и сеять продолжают;
и Христос берет их руки
и к груди их прижимает.
Перевод О.Савича
Сонеты смерти
1
В стене бетонной ложе ледяное
не для тебя, и я исправлю это:
ты будешь ждать свидания со мною
среди травы, и шелеста, и света.
Я уложу тебя в иной постели,
мое дитя, продрогшее в темнице,
и станет пухом, мягче колыбели,
тебе земля, в которой сладко спится.
С пыльцою роз смешаю комья глины,
покуда лунный столп вверху дымится,
и, впредь не зная ревности и страха,
вернусь к тебе, счастливой и безвинной:
ведь как моим соперницам не биться —
моя и только эта горстка праха!
2
Но будет день с такой ломотой в теле,
что мне душа шепнет на полпути:
как розовые тропы надоели,
как не к лицу с веселыми идти!
Еще одна захлопнется темница,
ударит заступ, глина упадет…
И нам придет пора наговориться
взахлеб и вволю, вечность напролет!
Наедине с тобой в глухой пустыне
открою, отчего, не кончив круга,
в расцвете сил ты лег в земную твердь.
И станет явным тайное доныне:
нас небо сотворило друг для друга
и, уходя к другой, ты выбрал смерть.
3
Злые руки к тебе протянулись в тот горестный миг,
и застыли в печали созвездья, когда ради муки
ты покинул навек беломраморных лилий цветник.
Для чего ты отдал свое сердце в недобрые руки?..
И взмолилась я: «Смилуйся, Господи, гибнет мой друг
на неверной стезе. Провожатый не знает дороги.
Или вырви его из коварных губительных рук,
или в сон погрузи, подводящий земные итоги.
Ни окликнуть его, ни его удержать не могу —
черный ветер морей прямо в бурю уносит челнок.
Не вернешь его мне — пусть достанется мертвой воде!»
Тонет розовый челн, беззащитно кренясь на бегу…
Разве тот не любил, кто и жалость в себе превозмог?
Ты, Всевышний, меня оправдаешь на Страшном Суде!
Перевод Натальи Ванханен
***
Я бы долину Мусо
Свадебной называла
Бабочек над землею
синее покрывало
вьется, не опадая.
Бабочек — миллионы:
синими стали пальмы,
синими стали склоны.
Синими лепестками
будто укрыто ложе,
прочь их уносит ветер —
и унести не может.
Девушки апельсинов
насобирали мало:
на голубых качелях
девушек укачало.
Поднимают упряжки
вихрем синее пламя
и друзей обнимая
люди не знают сами,
на небесах эта встреча
или под небесами.
Солнце жаркие стрелы
мечет, не задевая
бабочек. Если их ловят,
бьется сеть, как живая,
синими брызгами света
руки нам омывая.
То, что я рассказала,
вовсе не небылица.
Под колумбийским небом
чудо вновь повторится.
А у меня от рассказа
стали синим дыханье
и одежда, а сын мой
дремлет в синем тумане.
Перевод Екатерины Хованович
«Песни Сольвейг»
1
В объятия дорог заключена,
Сладка земля, как губы человечьи.
И при тебе такой была она,
Любовь моя, я жду с тобою встречи!
Гляжу, как мчится времени река,
На водопад судьбы гляжу в тревоге
И жду, что ты придешь издалека, —
Всю землю опоясали дороги.
Тобою, как вином, живет душа.
Изранена тобой, но не убита,
Я вдаль зрачки вонзаю, не дыша:
Ах, вся земля дорогами обвита!
Меня в твоих объятьях видел бог.
Когда умру, что я отвечу богу,
Коль спросит, где ты задержаться мог
И почему забыл ко мне дорогу?
В долине заступа угрюмый стук,
И приближаюсь я к своей могиле,
И все-таки я жду тебя, мой друг,
Не зря дороги землю всю обвили!
2
Горный склон на своем пути
Сосны тенью покрыли синей.
Отдыхает на чьей груди
Тот, кого я люблю поныне?
По оврагу ручей течет,
К водопою спешат ягнята.
К чьим устам приникает тот,
Кто к моим приникал когда-то?
Ветер клены треплет, шутя,
И, смеясь, к земле пригибает,
Но как плачущее дитя,
Он к моей груди припадает.
Жду тебя уже тридцать лет
У дверей на своем пороге.
Снег идет, а тебя все нет,
Снег ложится на все дороги.
3
Закрыто небо тучей, стонут сосны, —
По-человечьи ветер бьет тревогу,
Земля накрыта тучей снегоносной, —
О как Пер Гюнт найдет сюда дорогу!
Густая тьма. Какая ночь скупая, —
Хотя б к скитальцам жалости немного!
Глаза мои загубит ночь слепая, —
О как Пер Гюнт найдет сюда дорогу!
А хлопья снега все крупней и гуще, —
Кто к заплутавшим выйдет на подмогу?
Снег погасил уже костры пастушьи…
О как Пер Гюнт найдет сюда дорогу!
Перевод Инны Лиснянской
Рождественские ели
Ровно в полночь, когда людям
предстаёт Благословенный,
пробуждаются повсюду
ели – символ воскресенья.
Храброго охватит трепет
и титан почует слабость,
когда мир взметнется к небу,
колыхаясь в хвойных лапах…
На гранитных истуканов
шутовской колпак наденем –
прочь кумиров и тиранов:
в эту ночь царит Младенец…
Реки, горы, люди, звери,
всё, что давит твердь без толка –
целый мир не перевесит
чуть заметную иголку.
Ветер веет не цветеньем,
не морскою солью белой,
— веет утром обновленья,
Богом, спящим в колыбели.
Мир одет зеленой хвоей –
Ель вселенская накрыла
всё живущее собою,
дав приют небесным силам!
