В сердце? Внезапно мои мысли приняли другое направление. Я словно
взглянул на себя со стороны и усомнился в себе. Мод Брустер… Я — Хэмф-
ри Ван-Вейден, которого Чарли Фэрасет окрестил «рыбой», «бесчувственным
чудовищем», «демоном анализа», — влюблен! И тут же, без всякой видимой
связи, мне пришла на память маленькая заметка в биографическом справоч-
нике, и я сказал себе: «Она родилась в Кембридже, ей двадцать семь лет».
И мысленно воскликнул: «Двадцать семь лет, и она все еще свободна и не
влюблена!» Но откуда я мог знать, что она не влюблена? Боль от внезапно
вспыхнувшей ревности подавила остатки сомнений. В чем тут еще сомне-
ваться! Я ревную — значит, люблю. И женщина, которую я люблю, — Мод
Брустер!
Как? Я, Хэмфри Ван-Вейден, влюблен? Сомнения снова овладели мной. Не
то чтобы я боялся любви или был ей не рад. Напротив, убежденный идеа-
лист, я всегда восхвалял любовь, считал ее величайшим благом на земле,
целью и венцом существования, самой яркой радостью и самым большим
счастьем, которое следует призывать и встречать с открытой душой. Но
когда любовь пришла, я не мог этому поверить. Такое счастье не для меня.
Это слишком невероятно. Мне невольно припомнились стихи Саймонса:
Средь сонма женщин много долгих лет
Блуждал я, но искал тебя одну
А я давно перестал искать, решив, что «величайшее благо», как видно,
не для меня и Фэрасет прав: я не такой, как все нормальные люди, я —
«бесчувственное чудовище», книжный червь, живущий только разумом и
только в этом способный находить усладу. И хотя всю жизнь я был окружен
женщинами, но воспринимал их чисто эстетически. По временам мне и самому
начинало казаться, что я из другого теста, нежели все, и обречен жить
монахом, и не дано мне испытать те вечные или преходящие страсти, кото-
рые я наблюдал и так хорошо понимал в других. И вот страсть пришла.
Пришла нежданно-негаданно.
В каком-то экстазе я побрел по палубе, бормоча про себя прелестные
стихи Элизабет Браунинг [13]:
Когда-то я покинул мир людей
И жил один среди моих видений.
Я не знавал товарищей милей
И музыки нежней их песнопений.
Но еще более нежная музыка звучала теперь в моих ушах, и я был глух и
слеп ко всему окружающему. Резкий окрик Волка Ларсена заставил меня оч-
нуться.
— Какого черта вам тут нужно? — рявкнул он.
Я набрел на матросов, красивших борт шхуны, и чуть не опрокинул ведро
с краской.
— Вы что, очумели? Может, у вас солнечный удар? — продолжал он буше-
вать.
— Нет, расстройство желудка, — отрезал я и как ни в чем не бывало за-
шагал дальше.
