Стихи Зинаиды Миркиной, посвященные Марине Цветаевой

1
Марина не любила моря.
Но кто еще, какой святой
был так бесстрашен и бесспорен
глаз на глаз с этой широтой?

Кто мог ответствовать Вселенной,
как вал, как ветер, как прибой, —
единым вдохом, мгновенно,
на каждый вызов — всей собой?
До боли, до` крови, до хруста, —
одним рывком — все существо.
Но если — тихо, если — пусто…
Вокруг и рядом — ничего?

Ни зова, ни руки, ни взгляда, —
Пустыня. Без границ и дна.
И делать ничего не надо.
Не до тебя. Ты не нужна.
Все, что ни дашь, все будет мало.
А надо только, онемев,
застыть. Так, чтоб тебя не стало.
Всецелость — это Божий зев
всепоглощающий. Он черен
и ненасытен. — Моря гладь…
Марина не любила моря.
Марина не умела ждать,
отсутствуя… когда в глубоком
молчании, уйдя во тьму,
нас просит Знающее Око
лишь только предстоять Ему.
Лишь предстоять… Когда поклажа
превыше сил и — ветра вой.
Когда ты обречен и даже —
не только ты, — ребенок твой.

2
Благодарю за дар и милость,
за это воплощенье сна!
О, Господи, — душа свершилась!
Совершена!
— Завершена!?
— Нет завершения. Но эта
всеполнота и эта страсть!
Огнь очищенья, вспышка света!
Твой умысел — душа сбылась!
И льется, хлещет — в очи, в уши,
через края, через века.
О, только подставляйте души!
Все мало! Каждая — мелка!

И нет на свете ни единой
до сокровеннейших глубин
вместившей всю.
— Постой, Марина.
Не забывай, — ведь был Один…
Одна… Одно… (О, вихрь свободы,
дохнувший разом, вороша
миры! — Не знать, какого рода,
какого племени Душа!)
Есть полнобытие и только.
И пусть уйдут из сердца дрожь
и трепет — дребезги осколков!
— А страх и трепет, что убьешь
кого-то? Страх, что в этой гуще
толкнешь ребенка? Жизни нить
заденешь… Трепет, не дающий
нам двинуться. — Застыть… Не быть…
Тот, кто сомненьями раздавлен,
по силе сам тебе подстать.
Ты знаешь, быть боялся Гамлет
затем, что быть и убивать —
сродни… О, эта тонкость ткани —
мы сотканы — сопряжены.
Дохнуть — уже кого-то ранить,
не разглядеть чужие сны…
чужой души… Душа чужая?
Но у души — ни стен, ни дна,
ни разделения, ни края, —
душа на всех, сквозь всех — одна.
Вот Та, То, Тот — предел накала, —
Огонь, не сжегший никого.

Все, что любила, ты вмещала
и обнимала.
А ЕГО?
Того, Кто взял вовнутрь все горе,
всю смерть, и — жив, не изнемог?
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Марина не любила Моря,
но да ответит только Бог.
Сам Иову.
Грозы раскаты.
Блеск молнии и вновь темно.
А необъятность не объята.
Есть ты и море. Не одно,
а двое.
Этот ветер ада!
Противужизнь. И силы нет
противустать.
— Творец, не надо
щедрот. Возьми назад билет!
Так не бывать конца раздору…
Как он бездушен, слеп и глух
тот всемогущий вихрь, который
родит и задувает Дух!..
Не в петлю если, так с обрыва…

Но зрители, подите прочь!
Здесь — Бог и сердце, Бог и Иов.
Резец и мрамор. Огнь и ночь.

3

(В книге Разумовской о М. Цветаевой говорится, что Пастернак, провожая Марину Ивановну в эвакуацию, принес ей веревку для перевязывания вещей и сказал ей, что веревка эта такая крепкая, что все выдержит, — хоть вешайся на ней. Каким-то образом якобы было установлено, что именно на ней повесилась Марина Ивановна…)

Он сам ей дал веревку
в ту давнюю минуту.
О, Господи, как ловко
им черт все карты спутал…

Он сам… О, Боже, Боже!
Как он любил когда-то
сей Дух, прожегший кожу,
бесстрашный и крылатый!

Дух, все веревки рвущий —
Единым духом живы —
Он был ей равносущным,
Она — его прорывом

в себя, где правит гений,
и — по мандату Бога —
бескрайность устремлений,
в неведомость дорога.

Ни цели, ни оплота,
ни пола и ни крова —
энергия полета
и — ничего другого.

Перейдена граница
и силы и бессилья.
Нельзя остановиться,
не потерявши крыльев.

Но невозможно выжить,
летя, как ветер в поле,
и чем вольней, тем ближе
к заведомой неволе.

И что же, что мне делать
через года разлуки,
когда душа и тело,
когда крыла и руки

разделены, разъяты,
и каждый — кто что может.
«Прими же, чем богаты,
не надо лезть из кожи».

Извечные советы
всех «кое-что имущих»…
Но если кожи нету —
ободранная сущность?

И по законам братства
— вот час, в который слиться б…
Но как не испугаться,
когда пусты глазницы?

Когда одни провалы,
когда одни крутизны
у той, что испугалась
не гибели, а жизни?..

И вот, друг перед другом,
как будто в рукопашной —
две правды, два испуга,
две кривды, два бесстрашья.

Так будем молчаливы
у края мирозданья,
дабы расслышал Иов
Господнее молчанье.

И после всех событий —
«О, кто мы и откуда?»
И кто кому хранитель?
И кто кому — Иуда…

4

И вдруг, отчаявшись искать извне,
сердцем и голосом упав: во мне!

М. Цветаева. «Сивилла»

Ложь—красные листья:
Здесь свет, попирающий цвет.

М. Цветаева. «Деревья»
М.Ц.

Ты всё себе равных искала,
вся настежь: услышь и войди!
Но сердце такого накала,
но солнце в провале груди…
Но голос подобного звона,
но этот рокочущий стих
в мир темный, и вялый, и сонный
врывался как огненный вихрь.

И вот, каменея от взлета,
средь сотен и тысяч — одна.
Как крылья раскинув пустоты,
подходит к тебе Тишина.

Ты знала, ты знала про это
свидание в месте разлук,
где цвет, попираемый светом,
беззвучьем зачеркнутый звук.

Он все ощутимей, все ближе…
Явь прорвана. Зримость — мала…
Зачем ты кричишь — ненавижу!
Тому, кого тайно ждала?!

Зачем испугалась? Не ты ли,
рванувшись к последней черте,
в глаза заглянула Сивилле
и Бога нашла в пустоте?

Ну, вот она — эта Пустыня!
Твой пламень все тленное сжег. —
Ни красок, ни форм и ни линий —
нет внешнего мира — есть Бог.

Зовущая сердце пещера…
Не ты ль, размывая края,
высокой нас мерила мерой?
Так вот она — мера твоя.

Горчайшее высоко-мерье:
испить Его чашу до дна
и Божьей единственной дщерью
остаться, — Один и Одна.

Ни чаяний нет, ни посулов.
Крест — крылья. Крылата, как Он.
Так что ж ты на мир оглянулась?
Там — имя ему — легион…