Статья о Саре Погреб. Фотографии поэтессы

Сара Абрамовна Погреб

(1921-2019)

      — Была осень 1991 года; только что разобрались с путчем, пересажали гекачепистов, запретили компартию (кажется, впрочем, в Таджикистане запрет тут же отменили, но только там), а радио вовсю работало. Ровно месяц исполнился со дня кончины путча, ровно 75 лет исполнилось одному из великих актеров советского периода русской истории — Зиновию Ефимовичу Гердту. Он выступал по радио, говорил долго, как всегда — упоительно интересно, и рассказывал о том, о чем знал лишь он один: о собственной жизни, и о людях, встретившихся ему на пути. Не утверждаю, что процитирую его дословно, но кто в силах вспомнить — пусть вспомнит неповторимый голос Зиновия Ефимовича и представит, что это он говорит:
      — Так вот, мы были с гастролями в Магнитогорске, если не ошибаюсь. И после концерта подошла ко мне старая еврейка, ну, наверное, лет ей шестьдесят было, точно не скажу, и протянула мне тетрадь со стихами: такая, говорит незадача — на старости лет стала стихи писать, может быть, посмотрите на досуге, вдруг что-то все-таки не совсем плохо… Мы познакомились, и вы представляете — ее звали…

Тут Гердт сделал артистическую паузу, хоть и выступал он по радио, но буквально видно было, как у него расширились глаза:
      — Ее звали Сара!.. Абрамовна!.. Погреб!.. Ну, я поблагодарил, взял тетрадь, вернулся в Москву и месяц к ней не прикасался, руки не доходили. А потом вечером прилег, открыл и стал читать. И вы знаете… это оказались замечательные стихи! Вот лучше сами послушайте.
      И Гердт стал читать — изумительно, так, как он один и умел:

Наш дом с телефоном за ближним бугром.

Сюда б хорошо забираться вдвоем.

Расхристанный клен осенит нас крылом,

А если еврейский случится погром,

За нас заступиться попробует гром,

И куст задрожит, и кровишку прольем

Не дома, не на пол с потертым ковром —

На землю.

На милую землю.

 

     Гердт прочел два стихотворения, а потом добавил несколько слов о том, что случается же на свете чудо, и в шестьдесят лет можно начать писать стихи, и сразу стать большим поэтом.
      Наверное, великого артиста все же немного подводила память в смысле дат и географии, но не в том дело. Стихами неведомой Сары Абрамовны с невероятной фамилией я заболел сразу, навел справки и выяснил, что, во-первых, она в 1990 году репатриировалась в Израиль и живет там отнюдь в не в столице, а в Ариэле (то ли найдешь ее там, то ли нет), во-вторых, единственная ее поэтическая книга — «Я домолчалась до стихов» (Москва, 1990, с маленьким предисловием Давида Самойлова), несмотря на тираж в тысячу экземпляров, в Москве отсутствует даже в лучших библиотеках. Ну, были более ранние публикации — в «Дружбе народов» (1985, № 3), в «Юности» (1987, № 8), в альманахе «Поэзия» (1988, № 52). Последняя публикация уже послужила некоей ниточкой — я сам там печатался. И полгода не прошло, как московский сборник мне раздобыли, — не в Москве, конечно, а в Израиле, — старые друзья в США, зная мою специализацию (русская поэзия за рубежами России) тоже проявили интерес к творчеству Сары Погреб, появилась ее подборка в филадельфийском альманахе «Встречи», поныне, уже двадцать седьмой год подряд, служащем чем-то вроде аналога «Дня поэзии» для русской эмиграции и тех, кто близок к ней. Словом, стихи у меня стали собираться…
      (Из эссе Евгения Витковского “Чем продолжительней молчанье…”

      По окончании выступлений Гердтa к нему за кулисы всегда приходили люди. Так было и после вечера в Магнитогорске много лет назад. Среди пришедших была пожилая женщина, выделившаяся от остальных тем, что ее комплименты звучали наредкостъ не банально. И вдруг, к огорчению Зямы, она вынула из авоськи, в которой была еще бутылка кефира, красную папку, сказав, что в ней ее стихи. Зная погруженность Гердта в поэзию, его всегда заваливали графоманскими виршами. «Еще одна», — с грустью подумал Зяма, но папку, естественно, взял, так как, по его выражению, любое «написанное в столбик» не прочесть не мог.
      Дня через два после приезда домой, ложась спать, он открыл папку и минут через десять сказал: «Читай, сума сойти, тут, кажется, настоящее». Мы встали, разбудили гостившую у нас жену моего брата и до утра читали. Утром Зяма связался с Сарой, а потом помчался к Дезику (Давиду Самойлову) за подтверждением наших впечатлений. Дезика не было дома, Зяма оставил папку, а через несколько дней Дезик позвонил, что папку найти не может и пусть Сара придет сама и почитает. Сара приехала и, посланная нами, в трепете отправилась к Самойлову. После того как она прочитала Дезику несколько стихотворений, он прервал ее и стал звонить по телефону «Юра (это был Левитанский, они жили в одном доме), всё бросай, иди сюда, здесь стихи». Когда Сара закончила им читать, Дезик сказал, что никаких советов он ей давать не будет, так как она сложившийся поэт, и что надо публиковаться. Он велел ей сделать подборку из нескольких стихотворений, написал к ним представление, и вместе с Зямой они отдали это в журнал «Дружба народов», где и была первая Сарина публикация. А потом, когда она в силу семейных обстоятельств уже была в Израиле, вышел ее небольшой поэтический сборник «Я домолчаласъ до стихов» тоже со вступительным словом Д. Самойлова, в котором есть такие слова: «Сара Погреб — человек зрелый и поэт свершившийся… в ее стихах нет колебаний вкуса… Все строго и существенно. Я много слышал и читал ее стихов. У нее есть то, что обычно называют «свой голос»… У нее пристальное зрение художника и умение воплотить мысль и переживание в ритм стиха. Надеюсь, что читатели услышат все это».
      Услышали. Несколько лет назад она была признана лучшим русскоязычным поэтом Израиля. Там же вышел ее второй сборник, «Под оком небосвода» <…>
      Для нас с Зямой Сара — подарок судьбы, как, знаю, и Зяма, и рядом я, для нее. Мы близкие люди, не только в обращении друг к другу на «ты», но и в общей позиции к поэзии, людям… Я не каждый день перечитываю Сарины стихи, но очень часто взгромождаюсь на редкого удобства лесенку, чтобы достать книгу, чемодан или еще что с верхней полки. Эту лесенку Сара тащила из Ялты, чтобы я не падала со стула, поставленного на стол.
      (Татьяна Правдина. Из книги “Зяма — это же Гердт!”