Статья Ирины Петровой об Анне Ахматовой и Лидии Алексеевой «Два поэта рода Горенко»

Автор – Ирина Петрова
“Два поэта рода Горенко”

Все глядеть бы на смуглые главы
Херсонесского храма с крыльца…
А. Ахматова

Солнцем позолоченное детство…
Л. Алексеева

онечно, дорогой мой читатель и незримый собеседник, Вы знаете эти начальные строки ранней поэмы Анны Ахматовой «У самого моря»:

Бухты изрезали низкий берег,
Все паруса убежали в море,
А я сушила соленую косу
За версту от земли, на плоском камне.
Ко мне приплывала зеленая рыба,
Ко мне прилетала белая чайка,
А я была дерзкой, злой и веселой
И вовсе не знала, что это – счастье…

И все же напомню, что и «бухты», и «камень», и «счастье» – это всё Севастополь, где Анне Горенко довелось провести несколько сезонов в детстве, в который она возвращалась, и который один ассоциировался у нее с понятиями: её море, её юг. А море, как и всё в этом городе, – особое, удивительное по разнообразию цвета и характера прибрежья. В бухтах, непосредственно примыкавших к городу и ближайшим дачным поселкам, где и селилось семейство Горенко, под ногами хрустел песок, перемешанный с ракушками, берег уходил вдаль полого, маняще и нестрашно даже для детского сердца и в ветряную погоду. Но тут же можно было пройти «…вдоль бухты к мысу / К черным, разломанным, острым скалам, / Пеной покрытым в часы прибоя» и смотреть, как волна мотает бурые космы водорослей, этих грив на темени бугристо торчащих известняков, где обычно пустынно и так привольно петь «новую песню». А можно, оставив справа виднеющийся вдали белый сорокаметровый маяк, выйти к простирающимся на многие километры между мысами Херсонес и Фиолент отвесам западного прибрежия: то красным, то белым, идущим то ровной стеной, то образующим бухты и бухточки, где в каждой свой затерянный мир. Девочка любила эти места и мечтала: «Когда я стану Царицей, / Выстрою шесть броненосцев,/ Чтоб бухты мои охраняли / До самого Фиолента». И на всем пространстве – степь, то ровная, то холмистая, которая так «трогательна зелена» в раннюю весну или погожую осень, которая может вдруг стать «красной от маков» в начале мая и которая такая пахучая и серебристо-серая от полыни и ковыля жарким летом. Особый замкнутый мир представляли (да и сейчас, отчасти) продолжения бухт – балочки (не то широкие овраги, не то невысокие ущелья). Здесь тоже степь, но можно встретить и «оазис» с виноградником и садом, темные прохладные пещеры старых каменоломен, свежую влагу ключа. Всё это – мир Анны Горенко, тогда еще не ставшей ни Гумилевой, ни Ахматовой.

Помните ее стихотворение, написанное в Севастополе в конце 1916-го: «По неделе ни слова ни с кем не скажу / Все на камне у моря сижу…» и названные там «четыре приметы страны», ее Страны, и ее желание?

Море, круглая бухта, высокий маяк,
А всего непременней полынь…
И как жизнь началась, пусть и кончится так.

В отрочестве именно здесь к ней пришла смуглорукая Муза, с которой «вместе мы купались в теплом море…/ Слова, как звезды падали» и рождалась «песня, лучше которой нет на свете». Пройдет много лет , и в страшном для нее сороковом, одновременно с «Реквиемом» она пишет «Путем всея земли», поэму о жизни своей столь краткую, что каждое слово в ней – на вес брильянта, и в ней опять подтвердит: «И вот уже Крыма / Темнеет гряда…/ Здесь встретилась с Музой…».

А вот еще строки:

Степной бугор над бухтой синей
И высоты просторный свет,
И запах моря и полыни,
И мне, должно быть, восемь лет.

Здесь солнце крепче, ветер чище
И песня тайная слышней:
Сейчас она меня отыщет,
И больше не расстанусь с ней.

И еще:

Чуть стихами – магической палочкой –
Трону в памяти спящую быль, –
Рыбный ветер над солнечной балочкой
Пронесет беловатую пыль.

И тугим, сухоногим кузнечиком
Зазвенит по обрыву трава,
И за детским коричневым плечиком
Будет влажно мерцать синева…

Было, есть – для души одинаково –
Даже, может быть, сердцу слышней
Хруст и шорох раздавленных раковин
Под ребячьей сандальей моей.

Не правда ли: те же чувства и лишь немного моложе «героиня»? Но, однако, это стихи другого поэта, в другой стране писанные, но о том же – о Севастопольских берегах и «солнцем позолоченном детстве», счастливо там проведенном и определившим жизненную стезю… А имя этого поэта – Лидия Алексеева. Родилась она в марте 1909 года в Двинске. Однако вскоре семья переехала в Севастополь, который и стал ее малой родиной и самым дорогим на всю жизнь местом на земле. Ее отцом был Алексей Викторович Девель, представитель давно обрусевшего французского рода, морской офицер. Мать – Клавдия Владимировна, урожденная Горенко. Мне не удалось достоверно установить степень ее родства к деду Анны Ахматовой Антону Андреевичу Горенко, участнику Обороны Севастополя 1854–1855 годов, вышедшего в отставку в чине полковника, жившего в Севастополе в самом центре города на улице Екатерининской и похороненном в 1891 году на городском кладбище [1]. Анна Андреевна Ахматова не раз вспоминала жену его, свою бабушку, которая была гречанкой «с островов». Вот запись М.И.Будыко: «Греческие предки А.А., по ее мнению, были морскими разбойниками. От них она слышала, что одна из женщин, муж которой умер в море, сама довела корабль» [2]. Видимо, от бабушки-гречанки Анна Андреевна унаследовала не только величественный профиль, но и гордый нрав и особые связи с морской стихией (она прекрасно и неутомимо плавала, в то время как тогдашние барышни только окунались в купальнях). Но вот что интересно: Лидия Алексеева также ощущала в себе греческое, о нем она говорит в одном из стихов, перебирая свою родословную:

Где-то хитрая дремлет во мне Византия,
Синью греческих волн отзывается стих…[3]

Не об одной и той же бабушке «с островов» вспоминали оба поэта?..

Лиде было одиннадцать лет, когда в роковом ноябре 1920 года семья Девель вместе с врангелевской армией и многими тысячами граждан России отплыла из Севастополя к другим берегам («отплыла пристань», по ее выражению). Но память сохранила удивительно много: сам город «белый в синеве», запах «пыли и полыни» в прибрежной степи, вплотную подходящей к синеве бухт и окраинным слободкам, окрестные горы, где весной цветут ландыши, а летом на выжженном склоне вдруг синим глазком глянет на тебя колокольчик, или игры в дедушкином саду. «Веселое слово – дома» (Ахматова) для нее всю жизнь было связано с Севастополем; об этом красноречиво говорят строки ее стихов, вышедшие пятью сборниками в 1954-1979 годах [4] (одно из них – о дедушкином садике, «Где было всё, что нужно / Простому людскому счастью», так и называется – «Дома»). И конечно же в них – море во всех его проявлениях: запахах, звуках, красках:

Прозрачно море с пристани до дна –
И в солнечном, солено-свежем утре
Смотрю, как осторожная волна
Расчесывает водорослей кудри;
Как их упругий изумрудный сад,
Вздымается и опадает живо,
И пузырьки серебряно скользят
И дно мерцает золотым отливом.
Ложусь на доски теплые ничком
И руку в море опускаю быстро –
И вот он, в пальцах, мертвый бурый ком,
И это всё. И пахнет солью пристань
(«В пути»)

Удивительно верно (сужу по своим впечатлениям севастопольской девочки) передано у поэта детское восприятие мира, когда все вокруг таинственное и непознанное, подчас страшное, но неудержимо влекущее, когда и замирание сердца так пленительно. Вот известняковая глыба, постоянно морем омываемая, в ее щелях прячутся кусачие крабы, острые створки мидий, ускользающие рыбешки:

То сверкнет, то затонет
Черным боком скала –
Плеск прозрачных ладоней
О неё без числа.
Приливают упруго,
Отступают журча –
Три столетья – и угол
Стал круглее плеча.
Семь столетий – и выем,
Крабу влажный навес:
Им не к спеху, стихиям,
Им не надо чудес.
(«В пути»)

А вот простой известняковый камень, лежащий среди сухой серо-желтой травы. Простой-то простой, но под ним могут прятаться змея или сколопендры, те, которые весной «грелись на камнях» (Ахматова). И надо познать этот подкаменный мир! Оказывается, там – «личинки да корешки», да недовольные, что их потревожили, «заспавшиеся жуки», но сознание все равно не желает отказываться от «змеи»…

Одним из самых сильных давних впечатлений (и моих друзей детства тоже) – цветущая акация и пускание мыльных пузырей у открытого окна или у перил балкона. И это тоже есть у Алексеевой:

Цветет акация тепло, обильно;
Балкон в сору, в медовых лепестках.
А на перилах – блюдце пены мыльной
И, как свирель, соломинка в руках.
И он растет из моего дыханья –
Прозрачный, радужный, и заключен
В нем круглый мир и ветра колыханье
Мое лицо, акация, балкон…
(«Время разлук»)

После отъезда из России Лидия Девель почти четверть века провела в славянской Европе. В Белграде окончила университет, выйдя замуж, стала Иванниковой, приобрела литературное имя. В 1945-м пришлось перебраться в Австрию, спасаясь от репрессий советских «органов», идущих по пятам наших солдат, освободителей Европы от фашизма. После четырех лет жизни в лагере для перемещенных лиц – переезд за океан. В Нью-Йорке, где она стала Алексеевой, прошло еще сорок лет жизни и работы. Здесь она, пережив своих близких, скончалась 27 октября 1989 года и похоронена на православном кладбище Новое Дивеево. Несмотря на «молодость трудную» (Ахматова), Лидия Алексеева всегда изыскивала возможность общения с природой, находя в ней что-то личное, сокровенное. Как пишет В.Крейд в составленной им антологии зарубежных русских поэтов [5], «Алексеева вошла в русскую поэзию как мастер тонкой пейзажной миниатюры, в которой в созерцательной манере выражены элегические переживания ‘вневременного характера’»:

Люблю гулять с пустыми руками –
Раздвинуть ивы свежие пряди,
И сев на прибрежный солнечный камень,
Озерную зыбь, как собаку, гладить…

Но горечь и боль разлуки с Родиной никогда ее не оставляла:

По песчинке стачивалась боль,
Размывалась медленными днями,
Притуплялась, – так морская соль
И вода шлифуют жесткий камень.

И теперь он гладок, словно плод,
Округленный, не остроугольный, –
В нем лишь тяжесть, что еще гнетет,
Но не может оцарапать больно.
(«Прозрачный след»)

Остротой воспоминаний полон ее триптих «Севастополь»:

I

Мне только память о тебе – наследство,
Мой дальний город, белый в синеве,
Где и сейчас трещит кузнечик детства
В твоей до камня выжженной траве.

Пыль по шоссе лежит как россыпь мела,
Босой ноге так бархатно жарка…
И вот навстречу море зашумело
И дегтем понесло издалека…

На берег мой ракушечный сошла бы,
Где створки раскрываются в тепле,
Где мокрые оливковые крабы
Топырятся на солнечной скале, –

А под скалой лежит еще, быть может,
Мое колечко – много тысяч дней:
Я обручилась им, совсем как дожи,
Российской Адриатике моей.

II

Табачно выцветающий картон –
Девчурка у воды с арбузной «скибкой» [6].
Съедает время каменистый склон
И блески на воде, густой и зыбкой.

Но я-то помню, время, погоди –
Полынный ветер, солнце на лопатках,
Холодноватый крестик на груди,
Волну, идущую вспененно, шатко –

И легкий взрыв, и тонкий детский крик,
И капельки на смуглой детской коже,
И – в воду с головой! Блаженный миг –
Зеленый мир, на лунный мир похожий. [7]

На берегу уже горяч песок,
Усталость мягкая в прохладном теле…
На красный расплясавшийся буек
Две чайки ярко-белые слетели.

А здесь, у ног – вот розовым кружком
Тылок арбузный в деревянном соре,
Вот бурых ленточек огромный ком
Пригнало и расчесывает море…

И навсегда желтеющий картон
С безбровою девчонкой сохранили
Далеких склянок чистый перезвон
И влажный запах свежести и гнили.

III

Люблю, как ящерица, камень,
Открытый морю и ветрам,
Недвижный горизонт с дымками,
Сегодня тот же, что вчера.

Хруст раковин в песке лучистом,
И рыб у солнечного дна,
Смолисто пахнущую пристань
И пятна нефти на волнах,

И пароход звонкоголосый,
Что режа масляный атлас,
Швырнет на сушу толстым тросом
Охрипший океанский бас.
(«Прозрачный след»)

Признаюсь, я намеревалась представить его в отрывках, но не нашла строк, какие можно было бы сократить.

Встречались ли Анна Ахматова и Лидия Алексеева в жизни? На этот счет нет свидетельств, но такая встреча в Севастополе представляется вполне возможной. В очередной раз Анна Андреевна приехала в Севастополь летом 1916 года. Еще весной 1915 года у нее обострилась легочная болезнь, и врачи советовали тогда же ехать в Крым, но ряд жизненных обстоятельств не позволили сделать это. Одной из причин пребывания Анны Андреевны летом 1915 года в Петербурге была болезнь и смерть 25 августа отца – Андрея Антоновича. Приехав в Севастополь в следующем году, она должна была навестить его родных (а что какое-то родство было – очень вероятно). Вот тогда и могла увидеть Анна Андреевна семилетнюю Лидочку, может даже подарила ей книги своих стихов «Вечер» и «Четки», где были напечатаны «Рыбак» и «Возвращение» [8], а также такое севастопольское творение как поэму «У самого моря», в которых воплощено ее «самое сильное впечатление» [9] детских лет. Можно представить как научившаяся читать (и уже начинавшая слышать свою «песню») Лидочка повторяла строки «тети» Ани, которая была старше ее ровно на двадцать лет:

Даже девочка, что ходит
В город продавать хамсу
Как потерянная бродит
Вечерами на мысу
(«Рыбак»)

Или:

Вижу выцветший флаг над таможней,
И над городом желтую муть.
Что же сердце мое осторожней
Замирает и больно вздохнуть?
Стать бы снова приморской девчонкой…
Туфли на босу ногу надеть,
И закладывать косы коронкой,
И взволнованным голосом петь.

Во всяком случае родство душ их несомненно, как и близость некоторых черт судьбы [10]. Сравним, как оба поэта говорят о приходе к ним Музы:

И вместе мы купались в теплом море…
Она слова чудесные вложила
В сокровищницу памяти моей…

Это – из “Эпических мотивов” А.Ахматовой (осень 1913). А вот строки Л.Алексеевой 1954 года:

Помнишь, стояли стобою
Муза, в идущей волне?
Рифмы, как шелест прибоя,
Свежие плыли ко мне.

И еще: мы знаем, как трудно в бытовом плане прошла жизнь Анны Андреевны, хотя она никогда на то не сетовала, особенно в стихах. У Алексеевой иногда прорывается горечь бесприютности: «Вся жизнь прошла как на вокзале…». Материальный достаток и в богатой Америке тоже, видимо, обошел ее стороной, хотя она много лет работала в славянском отделе Публичной библиотеки. Но даже соглашаясь со своим собеседником, что «мы нищи», что «нам чужие задворки приют» а «дороги домой не найти» [11], она сохраняет чувство гордого достоинства и оптимизма – черты, которыми, как известно, в огромной мере была наделена Анна Ахматова (не бабушка ли гречанка наградила обеих Горенко этим даром?).

Анна Андреевна, хотя и жила в своей стране, а «не под чуждым небосводом», уже с тридцатых годов лишилась возможности бывать в Севастополе. И причин тут было несколько: ее нездоровье, материальная необеспеченность, тяжелые воспоминания: (она была уверена, что там погиб во время революции ее младший брат Виктор: «На Малаховом кургане офицера расстреляли»), закрытость города – главной военно-морской базы Черноморского флота, а главное, арест сына, Льва Гумилева, и необходимость простаивать долгие часы под стенами «Крестов». Но море у берегов Севастополя, у стен древнего Херсонеса, как писала Л.Чуковская, было всегда с ней [12].

Поразительно, но даже в способе творчества проглядывает родство душ этих женщин. «Все свои стихи я записала на подоконнике или краешке чего-то», – записал со слов Анны Андреевны А.Найман [13]. А вот строки Л.Алексеевой:

Я стихи не пишу за столом.
У меня просто нету стола… [14]

Лидия Алексеевна не стала и не желала стать американкой по сути своей. Сознание, что она «не нужна» России, что ее к ней нежность «бесполезная», мучили поэта; «зовущий прибой» родных берегов стучал в ее сердце. Ее старшая великая «сестра», особенно остро осознала эту гнетущую тяжесть, сопровождающую жизнь не по своей воле заброшенного на чужбину соотечественника, когда была во время войны вывезена в Ташкент (где, впрочем, было много друзей и где к ней относились с вниманием) и откликнулась на это сочувствующими строками:

Кто в Ташкенте, а кто в Нью-Йорке,
И изгнания воздух горький,
Как отравленное вино.

Детство для обоих поэтов всегда оставалось родником, водами которого они омывали душу свою, чтобы сохранить ее чистоту, чтобы помнить, как писала Л.Алекссева, что «Жизнь не только боль, не только ложь и стыд, / Она и этот день благословенный синий» (а вы помните свои «рыжики во мху и капли в паутине»?). Судьбе было угодно, чтобы для Л.Алексеевой черноморские бухты в окрестностях Севастополя всю жизнь, как и для А.Ахматовой, оставались «главным местом на земле» [15]. Зная, что никогда не вернется, она жила с надеждой, что ее «в бутылке запечатанное слово… у берега родного… пристанет, и ее найдут» [16]. Что ж, пусть еще робко, в малом числе экземпляров, ее книжечки-«бутылки» добрались до родных берегов, и мы, на исходе прошлого века узнали, что род Горенко дал миру не одного поэта [17]. А если так, – ее заветное желание исполнилось, она вернулась и еще раз доказала: нет ничего невозможного, надо только сильно желать, ждать и не терять Надежды.

——————————————————————————–

ПРИМЕЧАНИЯ

[1] «Летопись жизни и творчества Анны Ахматовой», ч. 1, 1889-1917, М.,1996, С.13.

[2] В записных книжках Анны Андреевны есть такие строки: «Папина двоюродная сестра привела парусное судно, потеряв в море мужа – владельца корабля… Она была гречанка и водила меня в греческую церковь в Севастополе (на Слободке)». Греческая слободка находилась в районе современного рынка. См. «Записные книжки Анны Ахматовой. 1958-1966», Москва-Torino, 1996, С.298.

[3] Стихотворение «Кто из предков во мне проявляется больше?..», из которого взяты эти две строки, имеет такое заключение:

Но всех слаще мне имя твое, Россия, –
Все мои чужеземцы – у ног твоих!
(«В пути»)

[4] «Лесное солнце (1954), «В пути» (1959, второе издание 1962), «Прозрачный след» (1964), «Время разлук», (1971), «Стихи. Избранное» (1979).

[5] «Вернуться в Россию – стихами», антология. Сост. В.Крейд. М., 1995.

[6] Именно так называли севастопольцы кусок разрезанного вдоль сочного арбуза!

[7] Судя по стихам, Лида Девель уже лет десяти бесстрашно плавала и ныряла в морских волнах. Это качество также роднит её с Анной Горенко (Ахматовой). Может, это – наследство бабушки «с островов»?

[8] Так в первой публикации (журнал «Гиперборей», 1913, №5) называлось стихотворение «Вижу выцветший флаг над таможней…».

[9] Поэма А.Ахматовой «У самого моря» была впервые напечатана в 1914 году.

[10] Впервые на родство душ двух поэтов, не зная, судя по всему, об их возможном родстве, указал на страницах «Крымского альбома 1996» (Феодосия-Москва: Издательский дом «Коктебель», 1996) Михаил Лезинский в работе «Прощальные гудки над Графской пристанью».

[11] Строки из стихотворения «Говоришь, что на нашем пути…» («В пути»).

[12] Л.К.Чуковская «Записки об Анне Ахматовой» в 3 томах. М.: «Согласие», 1997.

[13] А.Найман. Рассказы о Анне Ахматовой. // «Новый мир», 1989, №3, С.101. (отд. изд. — М.: «Вагриус», 1999).

[14] Стихотворение из книги «В пути», 1959.

[15] Н.Глен. «Вокруг старых записей». В кн. «Воспоминания об Анне Ахматовой», М.: СП, 1991, С.628. См. также «Летопись…», С.15.

[16] «Стихи. Избранное», 1979.

[17] В 1999 году, я с помощью сына издала за свой счет подборку севастопольских стихов Лидии Алексеевой «Солнцем позолоченное детство», (серия «Крым в зеркале российской словесности», выпуск 1, СПб., 1999). Разослала землякам своим, ныне известным в стране людям. Доктор медицинских наук, лауреат Государственной премии, автор многочисленных научных трудов, большой знаток живописи и поэзии, Л.Б.Лихтерман написал мне, что отныне Алексеева, наряду с Ахматовой, – его любимый поэт, а Н.Н.Трофимов, народный артист СССР, вскоре по получении книжки позвонил и сказал, что был очень взволнован: «Всё вспомнилось, даже запахи…».