«Переход к цитате. Стихи Ольги Седаковой учили не только словарю».
Опубликовано: «Независимая газета» , приложение «НГ-exlibris», 18 ноября 2002 года.
Автор: Ирина Ковалева.
Ольга Седакова. Стихи. — М.: Эн Эф Кью/Ту Принт, 2001, 576 с. Ольга Седакова. Проза. — М.: Эн Эф Кью/Ту Принт, 2001, 960 с. Ольга Седакова. Путешествие волхвов. Избранное. — М.: «Логос» — Журнал «Итака», 2001, 272 с.
На излете ушедшего года наиболее совестливые из критиков вздыхали: не было в 2001-м «литературного события года».
Между тем, было.
Вышел двухтомник Ольги Седаковой: в первом томе — стихи, во втором — проза. К сожалению, такова была воля издателей, что эта книга публично появилась лишь единожды — на презентации в Библиотеке иностранной литературы — и купить ее можно лишь на складе издательства в медвежьем углу Москвы. Результат: спустя десять лет после отмены цензуры самый значительный поэт того поколения, которое вступило в литературу сразу после поколения Бродского, остается непрочитанным. Крошечная книжечка, выпущенная в 1990 г. памятным многим издательством «Carte Blanche», тогда составила событие и моментально превратилась в библиографическую редкость. В 1994-м то же «Carte Blanche» вместе с «Гнозисом» выпустило большой том — Ольга Седакова. Стихи — надолго ставший самым полным собранием стихотворений поэта.
С тех пор до самого последнего времени книги Седаковой здесь не выходили.
Самое драгоценное для меня в томе «Поэзия» — напечатание ранних стихов. О том времени, когда были написаны самые любимые из них — о середине семидесятых, — немало горьких, справедливо горчайших слов отыщет читатель уже во втором, прозаическом томе. В написанной уже в 80-е гг. «Элегии, переходящей в реквием», для этого времени и этого места будет найдена страшная формула: «Здесь кажется, что притча — Эльсинор, / а мы пришли глядеть истолкованье / стократное».
Но что делать, все мы любим свою юность. Тогда в некоторых местах были такие окна, за которыми как будто расстилалось что-то другое, не то же, что мы увидели бы, выйдя на улицу. Такие окна были в Большом зале консерватории, такие окна голубели, а потом синели по вечерам в Фундаментальной библиотеке МГУ. Долго казалось, что таким окном была музыка. Но если бы меня попросили описать, что же сквозь эти чудесные стекла видно, я не смогла бы сказать более точно, чем как «стихи Седаковой».
Казалось, что они существовали всегда, сами по себе, и автор только сделал их доступными созерцанию — и «блаженству повторенья». Тогда не было, разумеется, никаких книг, а были сплетенные на манер диплома машинописные странички, и я выучилась печатать на машинке, снимая для себя копию:
Любовь молодая глядит
из ветвей,
как сердце ее умоляет: добей!
А старая ходит
с целебной травой.
Сосед ее знает,
и путник чужой
глядит, как душиста
ее нищета:
и дом без ребенка,
и двор без скота.
(«Филемон и Бавкида», 1975)
Эти стихи помимо многого учили двум вещам: словарю и форме. Словарю — во-первых, в самом простом смысле: в них много было непонятных слов. В силу как раз тогда получаемого образования я в отличие от большинства своих сверстников хорошо знала, кто такие Филемон, Бавкида и Дафна. Знала даже, что, по наблюдениям древних греков, именно особенная походка отличает божество от человека и позволяет узнать его: боги перемещаются, не переставляя ног. «Сразу в походке явилась богиня…» Но зато, как и большинство моих сверстников, я не знала, что такое «пчелиный труд киновии», что такое Вербная, не знала никакого другого Юлиана, кроме Юлиана Отступника, не знала, кто такой «проклятый поэт» и кто такие минориты… Всему этому предстояло учиться.
Был и другой смысл у того, что я сказала выше: учиться словарю. Самые простые слова — вода, роза, страданье — в стихах Седаковой приобретали какое-то иное значение, не хочу сказать новое, потому что как раз казалось, что не новое значение приписывается слову, а угадывается истинное, которое было присуще этому слову всегда, но потускнело и забылось.
Стихи учили форме. Не потому, что часто носили, так сказать, формальные названия — Баллада, Канцона, Элегия — и тут было понятно, что названия эти отсылают к какой-то другой, не литературной только форме. Нет, они учили форме самой по себе, форме, себе довлеющей, не разорванной противопоставлением содержанию, но противостоящей хаосу.
Но главный урок этих стихов был в том, что есть нечто бесконечно более важное, чем ты, — и знание это не только не оскорбительно, но, наоборот, предельно радостно, и хотя в стихах чаще говорилось о вещах печальных, ощущение от них оставалось радостное. Врагу здесь полагается сострадание и жалость, но куда более строгий счет предъявляется «остальным»: «О тех, кто на судьбу / махнул — и получил свое. / О тех, / кто не махнул, но в общее болото / с опрятным отвращением входил, / из-под полы болтая анекдоты. / Тех, кто допился. Кто не очень пил, / но хлопок воровал и тем умножил / народное богатство. Кто не дожил, / но более — того, кто пережил».
Прозаический комментарий к этим стихам читатель найдет во втором томе, в статье «О погибшем литературном поколении. Памяти Лени Губанова». Но сказанное выходит за рамки одного поколения. Потому что есть другая мера.
Именно поэтому мне не только ранние, но и никакие стихи Седаковой не хочется разбирать филологически. Они вызывают иное отношение к себе — не анализ, но любующийся взгляд. «Благоговея богомольно / Перед святыней красоты». И потому, повторюсь, положение представляется мне трагическим. Дело даже не в том, что настоящий читатель Седаковой должен как минимум знать итальянский, немецкий и английский, должен знать Данте, Паунда, трубадуров, Китса, музыку. Должен превосходно знать литургическую поэзию. Дело не в объеме сведений, не в эрудиции, — а в том взгляде, который позволяет понять, что слова: «Как хорошо наконец, / как хорошо, что все, / чего так хотят, так просят, / за что отдают / самое дорогое — / что все это, оказывается, совсем не нужно» — что эти слова не поза, но правда, повторение в девяностые годы того, что как обещание было сказано в семидесятые:
— Неужто Бог идет, как яд?
Идет, как яд идет в крови,
и, безопасный иноверцу,
Он только слышащее сердце
рвет, словно письмо любви.
И сердце просит:
— Разорви!
Вот этого «слышащего сердца» и требует Седакова от своего читателя. В семидесятые, восьмидесятые годы такие читатели существовали — и вовсе не были знатоками Данте и Шуберта. Они умели слушать и любить и непонятное, — но теперь иных уж нет, а те далече. Впрочем, сама Ольга Седакова смотрит на вещи не так трагически.
