1
Не подойти и не понять,
И сокровенному не внять,
И не спросить, и не сказать,
По праву сильного не взять,
Убийцей быть себе самой
И с даром слова — быть немой.
2
Милосердные, болезные мои,
Мне уж нечего таиться и таить —
На горячем, на желтеющем песке
В смертной муке, в безысходности, в тоске,
Окровавленные жабры иссуша,
Точно рыба, задыхается душа.
3
В ночи, с собой наедине,
На глубине, совсем на дне
Как странно тишина звенит —
То время жизнь твою гранит,
Шлифует, точит и долбит,
Пока над камнем крест не вбит.
(Числа, № 9, 1933)
***
Открываю несмело дверцу,
За которой души укладка.
Скупое трепещет сердце,
Копившее скорбь украдкой.
Береженое— я не трачу.
У меня скопидомы предки.
Беззвучно, бесследно плачу,
А жемчуг теряю редко.
Но цветы закивали нежно,
Где, его уронив,— втоптала.
От Бога цветам одежда.
Не ведая, я роптала.
Лепестки опадают мыслей
И, любя, устилают землю.
Я, алчная— бездну, высь ли,
Душою равно приемлю.
Россия
Россия под молотом,
Серпом не острижена,
В зеленом и в золоте—
Ты та же и ближе нам.
Разбойницей хвойною,
Слезами не мытою,
Иль девкой пристойною,
Платочком укрытою—
Все та же: с узорною
Рубахою шитою,
С грехами-позорами,
Колосьями скрытыми.
Глаза твои: проруби,
До времени— с ковами.
Голубкой и голубем
Растают с их зовами.
А губы— как уголья,
Под пеплом не мрущие:
За тихостью— удалью
Татарской влекущие.
И вся ты, как марево,
Дымишься не свалена,
Спаленного царева
Поместья развалины.
Горишь ты, печальница,
И в лето, и зимами.
В твоей усыпальнице—
Враги и любимые.
Гудок
Бывает: поезда гудок,
Ночной услышанный порою,
Родной, ленивый городок
Воспоминанию откроет.
Кирпичный старенький вокзал,
Кругом рябины да березы.
Собака силится слизать
С хвоста репейные занозы.
Вокзальный садик, круглый пруд,
Мостки, грозящие бедою,
Две ивы грустно ветви гнут,
Склонясь над самою водою.
Ползет вагонная змея,
Шипя на колокол осипший,
И бабы босые, смеясь,
Счищают с ног навоз налипший.
А дальше крыши меж садов,
Дорога грязная, в ухабах,
Плетутся ждущие родов
Пузатые все те же бабы.
В канаве сизая свинья.
Казармы, изгородь, часовня.
Реклама «шустовский коньяк»
Огнисто-желтая на бревнах.
Лавчонки. Пьяному зудит
Затылок, бок и спину сразу.
И телеграфный столб гудит
Свои таинственные сказы.
Убогий, закоснелый быт
Под небом тучным и дождливым—
Я не могу тебя забыть,
Как берег не забыть отливу.
***
Вспоминаю покров глазетовый
И суровый покой зимы,
На легчайший узор минаретовый
Засмотрясь из каютной тьмы.
Ликованье томит восточное,
И крикливей мазков на ртах
На дворцах кружева цветочные
И дворцов кружева в цветах.
А объятые сном квадратики
Раскаленных на солнце крыш
С мавзолеем нетленной Аттики—
Чудом Айя-Софии— тишь.
Знойным небом море расплавлено.
Чуть журчит о борта волна,
Зеленее амфор муравленых
И синее цветенья льна.
У оконца каюты круглого
Я — жаднее глазка тюрьмы.
Половина жизни обуглена.
А вторая— черней сурьмы.
Синева и розы
Англию я вижу в черное окошко:
Черный крест у рамы в комнате моей.
За окошком ветки, на ветвях сережки,
Меж ветвями птица, но не соловей.
Смолкли и увяли соловьи и розы,
Образы слиняли и видны едва,
Но когда на розах дождевые слезы
И душисты розы— то живут слова.
Полустертым рифмам не хватает цвета:
Лишь в старинных виршах росписная вязь.
Сад внизу соседский с розовым боскетом,
Между мной и прошлым розовая связь.
Но не зорей розы— цвет люблю я синий:
Без свечи подсвечник на окне держу,
Ляписолазурный шестигранных линий—
Если синь мне надо, на него гляжу.
Черен подоконник с розовым букетом,
Синего сиянья я слежу поток
И слиянье розы с лазоревым цветом:
Капнул на подсвечник розы лепесток.
А в саду есть клумба, круглая,как миска,
И на ней тюльпанов красных острова—
И расчесан гладко, и подстрижен низко
Здесь газон английский, а не трын-трава.
Старых плит могильных в моховых плерезах
Жестче, неживее эта мурава—
Там, где на кладбищах никакие грозы
Мертвым не мешают тихо истлевать.
Сине-белых молний никакие вспышки,
Никакие громы никаких богов—
Под землею верной вечна передышка:
Нет любви загробной, смертных нет врагов.
На лазурь облива, на тюльпанов раны
Сумрак льется ранний с низких темных туч:
Сетчато дождливый гасит день туманный
Шестигранный синий мой любимый луч.
Туман
В окне широком
Седой туман.
Земля и небо —
Погибших стан.
Налип на стекла
Туманный пух,
Как труп отекший
И нем и глух.
Впустила тучу
Из белых ват.
Стою на небе,
И в небе— ад.
***
На берег всползая, шумело и пенилось море.
Покорная слышалась в шуме немолчном печаль.
Земля принимала, земля отдавала, не споря,
Размокшую щепку, что волны устали качать.
И с каждым приливом в пучину ее уносило,
И с каждым отливом бросало на зыбкий песок.
Так мучила щепку слепая бездумная сила
И жаль было дерева мертвый, набухший кусок.
Не так же ли время швыряет, взметнув, человека
И, жизнь обобрав, не жалеет украденных дней.
Игра происходит все та же от века до века
И в небо глядим, навсегда оставаясь на дне.
***
Очень сузился мир, потому что топтать
надо землю, в которой схоронят.
Приближается срок, бесполезно роптать:
возвратись в материнское лоно.
— Не хочу умирать!— На бессмысленный круг
ты кричишь и на все «невозможно».
Ты, пока не в земле, не у места, мой друг,
точно ножик, не вложенный в ножны.
***
Обмираю по дням уходящим,
По часам, по каждой минутке…
Время, горбатый пращур,
В пыль их стирает в ступке.
И отвислыми шепчет губами,
Наклонясь над седеньким прахом.
Свалится жизнь любая,
Как голова на плахе.
