О ПОСЛЕДНЕЙ СТРОКЕ И СКРЫТОМ ИМЕНИ В СТИХОТВОРЕНИИ О. МАНДЕЛЬШТАМА
«МАСТЕРИЦА ВИНОВАТЫХ ВЗОРОВ…» (1934)
Стихотворение «Мастерица виноватых взоров…» написано в феврале 1934 г. и обращено, как известно, к Марии Сергеевне Петровых, которой Мандельштам был безответно увлечен зимой 1933-34 гг. Существуют различные трактовки стихотворения, его содержание и «устройство» богаты и открывают широкое поле для исследователей. Не можем отказать себе в удовольствии напомнить, к примеру, о наблюдении, сделанном Д. Черашней: она обратила внимание на то, что второе четверостишие «Мастерицы», где речь идет о «бесшумно охающих» рыбах, является акростихом: «Ходят рыбы, рдея плавниками, / Раздувая жабры. На, возьми, / Их, бесшумно охающих ртами, / Полухлебом плоти накорми!»: ХРИП. Добавим, что и сама звуковая ткань этого четверостишия передает утрату членораздельной речи — некий хрип и пыхтение явственно слышатся (выделим только соответствующие звуки): «Ходят Рыбы, Рдея Плавниками, / Раздувая жабРы. На, возьми,/ иХ, бесшумно оХающиХ РТами, / ПолуХлебом ПлоТи накоРми!». (Одни текстологи полагают правильным прочтение «охающих», другие «окающих». Фонетической картины это существенно не меняет.) О другой, не менее значимой особенности фонетической ткани этого стихотворения мы скажем ниже.
Но вот последний стих «Мастерицы» не привлекал к себе, кажется, особого внимания. «Уходи, уйди, еще побудь» — замечательное завершение стихотворения, которое выражает и сознание непреодолимой дистанции в отношениях, и мольбу все же, вопреки всему, продолжить эти отношения хотя бы ненадолго, и страх за ту, к кому обращены эти слова: стоящий «у твердого порога» отталкивает «мастерицу виноватых взоров», дорогое нежное существо от себя — его гибельная судьба не должен стать ее судьбой.
Однако, как нам представляется, финальный стих «Мастерицы» отразил и воспоминание о другой, более ранней любви — к Ольге Гильдебрандт-Арбениной.
В 1909 г. в 12-м номере журнала «Весы» были опубликованы «Куранты любви» М.А. Кузмина. Именно в этом году с Кузминым познакомились Н. Гумилев и О. Мандельштам. В следующем, 1910-м г., это поэтически-музыкальное сочинение вышло в свет отдельным изданием: «Куранты любви». Слова и музыка М. Кузмина. М., «Скорпион», 1910.
«Куранты любви» были очень популярны. Сам автор не раз исполнял свое произведение. Мандельштам был, без сомнения, знаком с «Курантами».
В части IV сочинения Кузмина, «Зима», в стихотворении «Поэт» говорится о неожиданном приходе любви. Любовь, «как поздний гость», приходит к поэту зимой, в «неурочное» для любви время:
Поэт
Не сам ли сердце я сковал зимой?
Не сам ли сделал я свой дом тюрьмой?
Не сам ли я сказал любви «Прощай,
Не прилетай, пока не будет май!»
Любовь стучится в дверь, как поздний гость,
И сердце снова гнется, словно трость:
Оно горит и бьется; не хотя, —
Его пронзило дивное дитя.
Он спит, мой гость, в передрассветный час,
Звезда бледна, как меркнущий топаз;
Не мне будить его, проснется сам,
Открывши двери новым чудесам.
Я жду, я жду: мне страх вздымает грудь.
Не уходи, мой гость: побудь, побудь.
В 1920 г. Мандельштам знакомится с актрисой Ольгой Николаевной Гильдебрандт-Арбениной. Позднее она вспоминала: «Познакомилась я с М<андельштамом> осенью 1920 г.». Мандельштам был увлечен Арбениной осенью — зимой 1920-21 гг. «Арбенина взаимностью не отвечала: то было время ее близких отношений с Н.С. Гумилевым. В конце 1920 г. она «ушла» от Гумилева к Юрию Юркуну». В это же время, после знакомства с близким другом М. Кузмина, Арбенина вошла в круг знакомых последнего и стала бывать в его доме. «О.Н. Гильдебрандт познакомилась с Ю.И. Юркуном и «стала бывать» в доме Кузмина в конце 1920 года». Для Мандельштама его отношения с Арбениной оказались соотнесенными некоторым образом с М. Кузминым и, главное, с его поэзией. О.Н. Гильдебрандт упоминает о своем разговоре с Ю. Юркуном: «Наша дружба с М<андельштамом> дотянулась до января 1921 г. Помню, я как-то «собралась» пойти его навестить: «Зачем Вам?» — «За стихами». — «Мих<аил> Ал<ексеевич> напишет Вам не хуже». — «Может быть, и лучше. Но не то. Это будут не мои стихи»». Процитировав в своей работе «Михаил Кузмин и Осип Мандельштам: влияние и отклики» отзыв о Кузмине из неопубликованной при жизни статьи Мандельштама «О современной поэзии (к выходу «Альманаха Муз»)»: «Пленителен <ясный> классицизм Кузмина. Сладостно читать живущего среди нас классического поэта, чувствовать гётевское слияние «формы» и «содержания», <осязая самую личность поэта, его «я», как чистую форму> убеждаться, что душа наша не субстанция, сделанная из метафизической ваты, а легкая и нежная Психея. Стихи Кузмина не только запоминаются отлично, но как бы припоминаются (впечатление припоминания при первом же чтении), выплывая из забвения (классицизм)…», — Ю.Л. Фрейдин дает следующий комментарий к этому пассажу: «Сам «Альманах Муз» вышел в 1916 г. Судя по упоминанию о «российских бурях», статья написана Мандельштамом после революции. В отзыве о Кузмине обращает на себя внимание не только редкая для Мандельштама панегиричность, но и обилие автоцитат, точнее — ключевых слов, которые позже прозвучат в стихах, в статьях, образуя мотивы и темы. Мотивы души-Психеи (слова-Психеи), осязания, припоминания обнаруживаются в стихах 1920 г. «Когда Психея-жизнь спускается к теням…», «Я слово позабыл, что я хотел сказать…», в близком им по времени статье-манифесте «Слово и культура». Создается отчетливое впечатление, что в конце 10-х — начале 20-х годов Мандельштам рассматривал поэзию Кузмина в тесной внутренней связи с собственными поэтическими поисками». И ниже, упомянув ряд стихотворений Мандельштама и назвав последним среди них «Чуть мерцает призрачная сцена…» (1920), Ю. Фрейдин упоминает в одном ряду стихи Мандельштама 1920 г., Ольгу Арбенину и М. Кузмина: «Вспомним, что последнее из перечисленных мандельштамовских стихотворений обращено к О.Н. Гильдебрандт-Арбениной…, входившей в круг людей, близких Кузмину».
В 1922 г. Мандельштам отзывается о Кузмине восторженно, причем имея в виду очевидно и его прозу (запись высказывания поэта в дневнике И.Н. Розанова): «Можно говорить [:] Пушкин, Л. Толстой, Кузьмин [так!], но нельзя [:] Тургенев и Кузьмин. Это величины несоизмеримые. Тургенев — плохой писатель, а Кузьмин — первоклассный… (Пафос его рассказывания — «любопытство к жизни»). Нельзя спрашивать, нравится ли нам Кузьмин, а надо наоборот: нравимся ли мы Кузьмину».
Теперь обратимся к более позднему увлечению Мандельштама — Марией Петровых. Имеется драгоценное свидетельство о том, что Мандельштам сам осознавал — в его жизни в определенной степени повторилась ситуация тринадцатилетней давности:
«Ревность, соперничество были священными атрибутами страсти в понимании Мандельштама.
— Как это интересно! У меня было такое же с Колей, — восклицал Осип Эмильевич. У него кружилась голова от разбуженных Левой [Лев Гумилев — Л.В.] воспоминаний о Николае Степановиче, когда в голодную зиму они оба домогались в Петрограде любви Ольги Николаевны Арбениной».
Действительно: увлечение, как и в случае с Арбениной, приходится на зиму — теперь на зиму 1933-34 гг.; возлюбленная в обоих случаях моложе поэта (даты жизни О.Н. Гильдебрандт-Арбениной: 1897/1898 — 1980; М.С. Петровых — 1908 — 1979); как и влюбленность в Арбенину, увлечение Марией Петровых остается безответным; соперником снова оказывается Гумилев — на этот раз младший; наконец, Арбенина — актриса, а Мария Петровых, хотя и не актриса, но страстная театралка (что зафиксировано в эпиграмме Мандельштама «Уста запеклись и разверзлись чресла…», 1933-34).
Представляется, что и героиня «Мастерицы» в определенной степени напоминает образ возлюбленной из стихотворений, обращенных к Ольге Арбениной. Сравним: «самый нежный ум», «маленький вишневый рот» («Мне жалко, что теперь зима…», 1920), «Меня к тебе влечет / Искусанный в смятеньи / Вишневый нежный рот» («Я наравне с другими…». 1920), «соленые нежные губы» («За то, что я руки твои не сумел удержать…», 1920) — и, в стихах Петровых: «Что же мне, как янычару, люб / Этот крошечный, летуче-красный, / Этот жалкий полумесяц губ», «наша нежность — гибнущим подмога» (Мастерица виноватых взоров…», 1934). (Относительно последней цитаты: вариант «Ты, Мария, — гибнущим подмога» представляется менее обоснованным.)
В своих воспоминаниях о Мандельштаме Арбенина замечает: «Он любил детей и как будто видел во мне ребенка». Такой, «полудетский» образ нарисован в обращенном к ней стихотворении «Мне жалко, что теперь зима…» (1920).
Но и в стихах, адресованных Марии Петровых, подчеркнуты хрупкость, уязвимость, полудетскость (характерно использование уменьшительных форм): «маленьких держательница плеч» (вариант автографа из архива М.С. Петровых — «Маленьких держательница встреч» — считаем, вслед за А.Г. Мецем, опиской), «ребрышки худые», «маком бровки мечен путь опасный». Пишущий эти строки сознательно не обращается к стихотворению «Твоим узким плечам под бичами краснеть…» (1934), где «детскость» и «нежность» героини являются определяющими чертами: хотя и очень вероятно, что эти стихи тоже адресованы Марии Петровых, все же об этом нельзя говорить со стопроцентной уверенностью.
Имелись однако и обстоятельства, резко отличавшие увлечение Марией Петровых от влюбленности в Ольгу Арбенину. Атмосфера была иной. Этих обстоятельств по меньшей мере два: во-первых, уже были написаны антисталинские стихи и Мандельштам хорошо сознавал, что он ходит по краю пропасти; во-вторых, адресат любовных стихов носила чрезвычайно важное в этих условиях имя Мария.
Ю.И. Левин показывает, что в «Мастерице…» «женская» тема развивается «в ее чувственном аспекте (в теплом теле…), который сливается здесь с аспектом «маленькое, слабое, вызывающее жалость» (… ребрышки худые)…». Женское ассоциируется в стихотворении также с виноватым, ложным, ненадежным, непрямым («кривая вода»), но влекущим, соблазнительным. Героиня стихотворения, добавим, не просто смотрит виновато — она мастерица «виноватых взоров». Более того, ее привлекательность влечет к погибели. Отметив подобие «романов» c О. Арбениной и М. Петровых, О.А. Лекманов пишет: «В центре этого сложного стихотворения два персонажа: слабая женщина и сильный мужчина. При этом слабая женщина предстает покорительницей сильного мужчины и даже его палачом (наблюдение Михаила Безродного: первые строки стихотворения «Мастерица виноватых взоров, / Маленьких держательница плеч» скрывают в себе идиому «заплечных дел мастер»). Для покорения мужчины женщина коварно (мягкий вариант: кокетливо) пользуется своей плотской привлекательностью. Мужчина сам стремится навстречу собственной гибели…». Но финал стихотворения — по словам Ю. Левина — все меняет: «И неожиданно, после сгущения темного, кривого, глухого, после нагнетания ориентальных мотивов (причем все это сфокусировано на героине) — появляется прямо противоположное: «Ты, Мария — гибнущим подмога». <…> Неожиданность заключается в том, что в роли Богоматери, заступницы, спасительницы выступает именно та, которая только что в облике турчанки влекла к гибели». (Финальные стихи «Мастерицы…», в которых выступает иная ипостась «женского» — самоотдача — были все же подготовлены: говорится ведь и о женской способности раздарить себя: «полухлебом плоти накорми» — слишком, может быть, смелая ассоциация с причастием; говорится и о «сестринском обычае» — ср.: «сестра милосердия»).
Независимо от того, считать ли более текстологически обоснованным стих «Ты, Мария, — гибнущим подмога» или «Наша нежность — гибнущим подмога», надо отметить, что имя милосердной спасительницы присутствует в скрытом виде в фонетической ткани стихотворения. «Мандельштам, — пишет О. Ронен, — вообще очень часто насыщает свои тексты анаграммами ключевого по смыслу слова». В «Мастерице…» перед нами именно такой случай. Стихотворение начинается со стиха, в котором первое слово уже содержит имя адресата любовного обращения, причем ударение падает на тот же звук, что в имени Мария:
МАстеРИца виноватых взоров…
Второй стих также начинается с первого слога имени героини; представлены в стихе и другие звуки анаграммы:
МАленьких деРжательнИца плеч…
В первом слове третьего стиха это «называние» продолжено:
усМИРен мужской опасный норов…
Во втором четверостишии, как было сказано выше, представлено «пыхтение» жутковатых, алчущих женской плоти рыб (думается, что эти рыбы имеют отношение к тем, которые упомянуты поэтом в письме Н.Я. Мандельштам от 13 марта 1930 г.: «Здесь не люди, а рыбы страшные»). Но не только оно. Заметим, что в концовке каждого стиха мы встречаем набор звуков все того же имени — имени той, чей удел — раздавать «полухлеб» своей «плоти»:
плавникАМИ
нА возьМИ
РтАМИ
нАкоРМИ
В третьем катрене автор возвращается к описанию героини:
МЫ не РЫбы кРАсно-золотЫЕ
(примем во внимание и возможное старое произношение: золотЫЯ).
В четвертом катрене портрет героини дорисовывается. Первый стих четверостишия снова начинается с первого слога имени Мария, но к этому дело не сводится:
МАком бРовкИ Мечен путь опасный…
что же Мне, как янычАРу, люб…
(хотя в слове «бровки» звук «и» редуцирован, но все же он опознается при произношении).
Очевиден в стихотворении и «водный» мотив. Ю. Левин пишет: «Привлечение более специальных данных, например, связанных с мифологическим наполнением тем воды, влаги, рыб, или учет того, что «Мария — гибнущим подмога» — перефразировка названия одной венецианской церкви, — внесло бы дополнительные нюансы в осмысление стихотворения».
Храмы в честь Богородицы, одно из имен которой в западной традиции Maris Stella, стоят в целом ряде портовых городов (например, в Марселе: храм Нотр Дам де ля Гард с десятиметровой фигурой девы Марии-покровительницы моряков; за это указание благодарим Ю.Л. Фрейдина).
Стихотворение о любви, в котором «водный» мотив сочетается с неуверенной надеждой на спасение — не отсылает ли оно опять-таки к Михаилу Кузмину, на этот раз к его прозе? Мы имеем в виду роман «Плавающие путешествующие» (1915), где также находим любовную тему в единстве с «водными» ассоциациями и идеей спасения (само название романа взято из молитвы — Мирной, или Великой ектении):
«Лелечка … продолжала:
— И мы ничего не строим навсегда… Мы всегда странствуем… Мы всегда плавающие.
— Да, да… но плавающие — это те, у кого есть рулевой, а если ты, обхватив склизкое бревно, носишься по морю, какое же это плавание?
— Наш рулевой — любовь, о которой не может быть двух мнений».
Московское зимнее увлечение М. Петровых вызвало, видимо, в сознании Мандельштама образ входившей в круг М. Кузмина Ольги Арбениной и сами стихи Кузмина, в которых любовь неожиданно посещает поэта в зимнюю пору. Мотивы сна и страха из приведенного выше стихотворения Кузмина также, думается, получили отражение у Мандельштама (конечно, в ином значении): «Он спит, мой гость…», «Не мне будить его…»; «Я жду, я жду: мне страх вздымает грудь…» — стоящий на значимом месте, предпоследний стих у Кузмина — и один из заключительных стихов у Мандельштама: «Надо смерть предупредить — уснуть». Стих о сне как предупреждении смерти, уходе от грозящей насильственной смерти, видимо, отражает мысли о самоубийстве как свободном выборе ухода из жизни — и, вероятно, связан также с известным монологом Гамлета: «Быть иль не быть… Умереть, уснуть».
Завершающая же строка из «Курантов любви» отразилась, по нашему мнению, в финальном стихе «Мастерицы виноватых взоров…».
