Лет десять назад Рената Муха приехала в Израиль, поселилась в Беер-Шеве и продолжила преподавание в университете им. Бен-Гуриона, где благополучно трудится и по сей день.
Ее стихи печатали и там, и здесь. Но в бывшем Союзе это было возможно лишь в соавторстве, поэтому она сотрудничала с Ниной Воронель, выпустив в 1968 году сборник «Переполох», а затем с Полли Камерон и Вадимом Левиным выпустила замечательную книгу «Про Глупую Лошадь, Забывчивую Сову, Братьев-Бегемотов, Кота-который-не-умел-мурлыкать и Котенка-который-думал-что-он-тигр». В Израиле же Рената Муха встретила своего «крестного отца» Марка Галесника, который подвиг ее на издание авторских книг. На сегодняшний день их вышло уже три — «Гиппопопоэма» (1998), «Недоговорки» (2001), «Бывают в жизни чудеса» (2002). С Ренатой Мухой можно говорить обо всем и без конца. Но я все-таки решила начать с «альма-матер» – с Одессы.
— Корни вашего удивительного юмора, которым пропитаны ваши стихи, – оттуда, из Одессы?
— В Одессе я родилась. Но потом очень быстро меня перевезли в Сорочинцы, где тоже особый юмор. Поэтому чувство юмора, на которое я не претендую – но оно на меня претендует, мне совершенно некуда было деться! — меня подпирало с обеих сторон: с одной – одесское, с другой – сорочинское.
— Что для вас самое дорогое в Одессе?
— Я очень боюсь слова – самое. Жизнь так велика, разнообразна, богата, что определить самое в одном затруднительно. Но… если я там выросла, то мне там дорого все: дух Одессы, та часть моей личности, которая формировалась одесской родней. Я помню, что мы жили в большом коммунальном дворе, где были представители всех национальностей и носители всех языков. В основном — евреи, но там вместе крутились – вот где был плавильный котел! — греки, немцы, украинцы… Религиозные праздники в этом дворе отмечались все и всеми. И, если говорить серьезно, то дух терпимости, толерантности и открытости ко всему у меня остался с детства.
— То, что Жванецкий пишет об Одессе, совпадает с тем, как вы ощущаете Одессу?
— Было бы очень смело с моей стороны сказать, что это совпадает. Жванецкий увидел и прочувствовал это гораздо глубже, тоньше, истиннее… И изложил на только ему присущем языке, в только ему присущем стиле. Но когда я первый раз его слышала — это было в Харькове лет 18 назад — я была потрясена, наверное, больше, чем другие люди, которые не выросли в Одессе. Так глубоко и не только юмористически он воспринял Одессу. Там, где другие просто смеялись, я немножко про себя даже плакала.
— Муха – не самая распространенная на свете фамилия. Занимались ли вы генеалогией вашей семьи? Не пытались ли выяснить происхождение вашей фамилии?
— У меня с этим никаких сложностей не было, потому что это — фамилия моего отца. И если фамилия моей мамы – Шехтман, здесь все ясно, да? Она не вызывает сомнений? Что касается отца, то он родом из Сорочинец, а это — украинское село. Оно знаменито не только Сорочинской ярмаркой, но и Сорочинской трагедией – восстанием 1905 года. Мой дед с той стороны был одним из руководителей, и его потом забили в тюрьме казаки. Говорят, фамилия пополам с кличкой идет оттуда, потому что дед был чернявый, как и отец. Фамилия моего отца – Муха — для украинского села не такая уж редкость. Там много таких фамилий-кличек…
— Вы пошли учиться в университет на английскую филологию. Чем обуславливался выбор профессии?
— Я росла в многоязычной среде, и эта среда со мной и вокруг меня на разных языках звучала. Ко времени окончания школы у меня так или иначе на слуху или в разговоре были и русский, и украинский, и идиш, и немецкий, и чуточку французский, а вот английского я совсем не знала. И к тому времени, когда нужно было подавать документы, меня позвали в Харьковский театральный институт, причем без всяких оснований. Но мама сказала, что ни за что меня туда не пустит. Оставался иняз. Я туда и пошла. О чем, впрочем, не жалею.
— Давайте перейдем к вашему детскому поэтическому творчеству…
— Мы к нему перейдем с трудом, потому что я свое творчество не считаю только детским. Или не только детским. И вообще-то, ежели приглядеться, так оно и не детское. Я так и называю свои стихи: для бывших детей и будущих взрослых — это в шутку, но так оно и есть. И я так пишу не потому, что у меня такая точка зрения — у меня такая точка зрения потому, что я так пишу. Негоже отделять взрослого от ребенка в период накопления поэтического багажа.
Я где-то читала, что все мы становимся безнадежно взрослыми, если теряем детскость своей души. Есть взрослые, которые не утеряли ее, и вы, безусловно, яркий представитель этого «племени», а есть безнадежно взрослые, которые давно забыли, как они были детьми.
Я с этим согласна. Более того, есть люди, которые еще в детском возрасте уже расправились со своей детскостью. А некоторым мамам, когда у них бывают проблемы со своими детьми, я советую подумать: «Так это же я в этом возрасте!» Не должна уходить детскость. Что значит — уходит детскость? Для этого надо определить это понятие: это благодарность окружающему, восторг перед ним и многое другое, что присуще людям в любом возрасте. Поэтому я не делю поэзию на детскую и взрослую. Тот же Маршак писал стихи и для детей, и для взрослых. А Заходер? Разве это – чисто детский поэт? Он продлил линию, которую начал Маршак. Я думаю, что чисто детским поэтом был Чуковский, когда он писал для детей. Но это не означает, что он не был интересен и взрослым.
— Трудно представить, что стихи можно сочинять вдвоем. Но вы это делаете, и больше всего – с Вадимом Левиным, вашим постоянным соавтором. Как это началось и как это технически происходит?
— Действительно трудно – писать стихи вдвоем. Вот об этом надо бы написать книгу, и даст Бог, мы ее напишем.
История нашего соавторства и забавна, и длинна, и трогательна, и дело не только в том, что у нас очень много совместных стихотворений, хотя у нас их действительно много. Дело в точке зрения, в какой-то совместно высеченной искре. Наше соавторство состоит в том, что мы одинаково слышим этот мир. Я себя называю переводчиком. Я «перевожу» то, что животные, или вещи, или дети воображают, – для всех. Так вот, мы с Вадимом близко владеем «техникой перевода».
А что касается «техники соавторства», то, бывает, он добавляет в стихотворение только одну строчку или даже одно слово, но это для нас – настоящее соавторство.
И самое главное, наше сотрудничество с Вадимом вызвало к жизни новый жанр, которому я дала название, которым до сих пор горжусь – «начало следует».
Дело было так. Когда я познакомилась с Левиным, он был уже известным, сформировавшимся поэтом, а я никаким поэтом не была и не собиралась быть. Но у меня было одно стихотворение, а дальше я все придумывала строчки и звонила ему, а он говорил, что хорошо, дописывай. А я говорила – не могу, помоги. И он начал всюду меня представлять, что «Рената Муха, которая называет себя поэтом, но, кроме двух строчек, ничего написать не может, и бежит ко мне с криком – Вадик, помогай!»
Слушала я это, слушала, и сказала, что «если ты не бросишь издеваться, я буду писать просто двустрочные стихотворения, и ты мне будешь не нужен». Он сказал – «ну-ну, попробуй!»
И я придумала строчки, которые сейчас уже довольно известны:
Вчера крокодил улыбнулся так злобно,
Что мне за него до сих пор неудобно.
И:
Один осьминог подошел к осьминогу
И в знак уваженья пожал ему ногу…
И я их принесла Вадиму. И Вадим сказал: «Ого! Я эти две строчки тоже хочу писать». А я ему сказала – «Эти две строчки ты можешь не писать, я их написала». А тогда было время всяких кооперативов. Вадик мне сказал: «Тогда давай делать так: ты пиши две строчки, а я припишу еще две, и мы это назовем — кооператив поэтов». Я послушно спросила: «А какие мне писать две строчки?» Он мне ответил: «пиши последние, я первые напишу всегда!» Я пошла домой, и уже по дороге поймала такую строчку:
И это для дятла такая наука,
Что он никуда не заходит без стука.
Это – конец, как вы видите. Я позвонила Левину, он это очень одобрил, сказал – работай дальше. Я говорю: «а начало?» Он сказал – «Не беспокойся! Я вот освобожусь и закончу». Я пошла дальше придумывать последние две строчки. Ну, не придумывать, а подслушивать у себя. И у меня стали появляться освобожденные две последние строчки:
Пожалуйста, я откажусь от короны.
А можно сначала доесть макароны?
И много еще чего было… А Вадик ездил, читал свои стихи, и руки у него никак не доходили написать начальные строки. И потом он сам сказал: «Слушай, это как-то неудобно. Ты пишешь, а я не успеваю. Давай будем выступать вместе, я так и объявлю, что это кооператив поэтов, мои слова еще не дописаны, я буду их стучать ладошами – тра-та-та-та-тра-та-та-та. А ты свои две строки прочитаешь». И тут я сказала: «А название будет – «…начало следует». И таким образом у меня уже на сегодняшний день набралось штук 25 таких стихотворений, и я их не публикую – жду, когда человечество напишет первые строчки.
— Но какие-то строки человечество уже придумало?
— С первым – про дятла – произошел следующий эпизод. Однажды, лет 15 назад, Вадим Левин выступал в ЦДРИ в Москве. Я там тоже была, это были его знаменитые встречи с родителями и детьми. Он позвал меня на сцену и сказал, что вот, у нас такая история, Рената написала две строчки, а я никак не придумаю две первые, мы сейчас так и прочитаем. Я завопила: «Начало следует!», он прохлопал две первые строчки, а я прочитала остальные. Народ немного оторопел. Но в зале оказалась Вероника Долина, и она сказала: «Тоже мне проблема придумать две первые строчки», вышла на сцену, отодвинула меня и Вадима, и сказала:
С утра этот дятел сидел на столбе,
Соседи о нем донесли в КГБ.
И это для дятла такая наука,
Что он никуда не заходит без стука.
Вот тут мы с залом рухнули. Но вообще-то это такой жанр, что трудно дописать равноценное начало. Мне часто их присылают. Но шедевров среди них было совсем немного. Например, у меня было такое:
С тех пор он питается разными кашами.
По-моему – так хорошо. А по-вашему?
К ним мой друг московский литератор Марк Зеликин написал такое начало:
С яслей ненавидел он манную кашу
И с этим покинул он Родину нашу.
Лихо? Лихо!
— Ваша необыкновенная поэтическая нежность, внимание и понимание к «братьям нашим меньшим» — они не случайны? У вас в доме кто-нибудь живет?
— У меня любовь ко всем животным. Но у нас дома не живет никто, и вот по какой грустной причине: когда мне было 3 года, мне купили птичку, и эта птичка умерла. Горе было такое большое, что я до сих пор боюсь опять его пережить. Я, как все нормальные люди, к животным отношусь хорошо, но, в отличие от многих нормальных людей, мне кажется, что я иногда их понимаю. Иногда у меня бывает такое чувство, что вот кошка мяукает, а дерево скрипит – вроде они мне жалуются. Но это я наполняю эти звуки содержанием.
— У вас вышел сборник, который называется «Бывают в жизни чудеса». Вы сами верите в чудеса, случались ли они с вами?
— Да. То есть, я все-таки доктор наук, но целый ряд событий в моей жизни, в жизни других людей, по неожиданности, по емкости, по способности сконцентрировать что-то важное, можно считать чудесами, равно как и стихотворение, которое было заглавием к этому сборнику. Потому что это было первое стихотворение, которое я придумала. И было это без всякой провокации, когда я переходила в городе Харькове улицу 8 съезда Советов. Вот такое случилось чудо! А бывают и похлеще чудеса!
— Скажите, как вы чувствуете, где надо поставить точку?
— Хороший вопрос! Я скорее чувствую, где точка не поставлена. Я очень верю и в первую строчку, и в последнюю. Бывает, приходит последняя строчка, а бывает – нет. Это как повезет. Но когда ее нет, я стих не опубликовываю.
— В вашей жизни столько интересных событий! Вы не хотите написать книгу о своей жизни?
— Очень хочу! Мне про свою биографию надо было бы написать! Все мои добрые и недобрые друзья иногда по-хорошему, а иногда очень по-плохому обвиняют меня в том, что я этого не делаю. И среди них такие замечательные люди, как Феликс Кривин, Дина Рубина, Игорь Губерман – многие. И вот совсем недавно я нашла им ответ:
Дорогие мои друзья!
Мне и весело и грустно,
Но не письменно, а устно.
