Опубликовано: журнал «Тайга», №2, 2002 год.
«Представьте острог, кандалы, неволю, долгие грустные годы впереди, жизнь, однообразную, как водяная капель в хмурый осенний день, — и вдруг всем этим пригнетённым и заключённым позволили на часок развернуться, повеселиться, забыть страшный сон, устроить целый театр…»
Рассказывая в «Записках из мёртвого дома» об арестантах-каторжниках, великий Достоевский, конечно, не мог знать, что спустя век многие соотечественники, читая эти строки будут думать: «Про нас». Одна маленькая цитата неоднократно повторится в их мемуарах, станет эпиграфом к самым светлым порой страницам жизнеописания и объяснит главное: зачем и почему люди занимались искусством в страшных условиях сталинских лагерей.
Шумит большой город. Уже зажглись фонари, у ярко освещённого подъезда празднично и многолюдно. Лёгкий аромат духов, стук каблучков, лучшие платья и парадные костюмы. В театре премьера, дают «Лес» Островского…
А вот совсем другой «Лес». В дремучей тайге, вернувшиеся с лесоповала люди, в свой единственный выходной играют на сцене, сколоченной ими же в глубине столовой. На занавесе знаменитая мхатовская чайка, сшитая из подручного материала. Декорации написаны на бумажных мешках из-под цемента, все костюмы и парики также сделаны руками заключённых.
Здесь всегда аншлаг, и попасть на спектакль — большая удача. Каждый раз «при билетах» лишь начальство: сидят на лучших местах, снисходительно смотрят на артистов. Остальные ряды по праву занимают передовики производства и, конечно, представители разных «блатных» профессий. В действии советский принцип социальной справедливости, ведь «Малая зона» всегда была лишь отражением «зоны Большой»…
В ГУЛАГе тоже был свой театр. Профессиональный и самодеятельный. Поднимавшийся до самых высот подлинного искусства и агитирующий подневольную рабсилу за выполнение и перевыполнение норм. Очень разный театр, где блестяще ставили и классику, и многоактные пьесы о строительстве коммунизма в СССР. На сценах ГУЛАГА играли Вацлав Дворжецкий и Борис Мордвинов, Валентина Токарская и Георгий Жженов, Вадим Козин и Лидия Русланова. Как и тысячи менее известных широкому кругу коллег, они по ложным обвинениям отбывали наказание в разных лагерях СССР: от Соловков, где часть в общей сложности пятнадцатилетнего срока сидел В.Я. Дворжецкий, до Колымы — места каторги Г.С. Жженова. Все хлебнули страшных общих работ, и лагерная сцена стала для них спасением, хотя бы маленькой передышкой перед очередным этапом. Многим профессиональным актёрам, певцам, музыкантам, довелось выступать в находившихся при лагерных культурно-воспитательных отделах культбригадах, которые, по сути, были теми же крепостными труппами, предназначенными для развлечения лагерного начальства.
В Особом лагере № 7 «Озёрном», дислоцировавшемся вдоль строящейся железной дороги Тайшет-Братск, такая культбригада просуществовала совсем недолго — с весны 1949 г. до весны 1950 г. Она была расформирована, поскольку сам режим особых лагерей (в отличие от исправительно-трудовых) предписывал всем заключённым, осуждённым по 58-ой статье УК РСФСР, заниматься только физическим трудом.
Однако было немало людей, считавших, что без искусства выжить будет ещё труднее и невозможнее — даже в этих условиях они продолжали заниматься творчеством. На чём придётся, тайком, рисовали порой подлинные шедевры, вышивали обрывками разных ниток, пели песни, писали пронзительные стихи и даже ставили отрывки из любимых пьес. Это самодеятельное театральное творчество «вышло из подполья» и фактически было легализовано только после смерти Сталина, когда началась «перестройка» культурно-воспитательной работы. В 1953 г. официально разрешённые самодеятельные театральные коллективы появились и во многих лагпунктах Особого лагеря № 7.
Одним из активных участников художественной самодеятельности в Озерлаге был Всеволод Васильевич Чеусов. На лагпункте № 013 он работал в бригаде ЧИС (часть интендантского снабжения) и имел возможность подбирать для спектаклей разные тряпки, актированные женские платья и бельё. Сам делал прекрасные костюмы, а из водопроводной подмотки — парики, и конечно играл в спектаклях. В театре 013-го лагпункта силами заключённых было поставлено более десяти пьес, в том числе «Лес» и «Без вины виноватые» Островского, «Свадьба Кречинского» Сухово-Кобылина, «Коварство и любовь» Шиллера. Появился здесь и свой небольшой оркестр, среди участников которого были находившиеся в лагере немцы, венгры, поляки, имевшие благодаря посылкам Красного Креста скрипки и гитары. Репертуар театра обогатился опереттами Легара, Кальмана, Дунаевского. Для всех музыкальных спектаклей заключённые сами, по памяти подбирали и аранжировали мелодии.
Узница Озерлага Ида Моисеевна Наппельбаум была актрисой и помощницей режиссёра самодеятельного театра лагпункта № 029. 12 сентября 1953 г. она писала мужу и дочери: «Работа в художественной самодеятельности помогает мне морально существовать: сознание, что вечером будет репетиция, облегчает дневную работу». А главная просьба к близким — прислать несколько пакетиков краски и пьесу «где много женских ролей». Ведь женщины и мужчины находились в разных зонах, поэтому в одних пьесах все женские роли играли мужчины, в других все мужские роли — женщины. Однако это, как вспоминают очевидцы, нисколько не умаляло достоинств постановок, по эмоциональности и выразительности вставших в один ряд с работами благополучных профессиональных коллективов.
Репертуар самодеятельных театров строго контролировался и должен был состоять из одобренных Главлитом произведений, но всё же руководство Политотдела многократно указывало самодеятельным коллективам на «безыдейность в подборе репертуара, упадничество, любовную романтику». Не раз отмечалось, что репертуар художественной самодеятельности «не отвечает воспитательным задачам» и приводились такие примеры: «На лагпункте № 05 в репертуар включено стихотворение А.С. Пушкина «Послание в Сибирь». На лагпункте, где начальником тов. Сатлыков, в репертуар включена сцена «Корчма на литовской границе» из оперы «Борис Годунов» (Побег Гришки Отрепьева из России). Тов. Логунов на 053-м лагпункте разрешил к постановке произведения А.П. Чехова «Унтер Пришибеев», «Ночь перед судом» и т. д. Вся эта классика, по мнению Озерлаговского начальства была «хитро замаскированной издёвкой» над культурно-воспитательными задачами ГУЛАГа.
Впрочем, такая крамола всё же попадала на лагерные сцены. Бедные культурно-воспитательные работники, подавляющее большинство из которых имело образование ниже среднего, были спокойны лишь за социалистический реализм. Ведь, поди, разбери, что думает вернувшийся с лесоповала заключённый, когда поздно вечером, репетируя «Лес» Островского говорит словами Несчастливцева: «…зачем мы зашли, как мы попали в этот лес, в этот сыр дремучий-бор? Зачем мы братец спугнули сов и филинов?».
Миллионы жизней и покалеченных судеб на родной земле. ЗАЧЕМ?
Эх, поставить бы себя на место лагерного артиста или вообще любого политзаключённого ГУЛАГа, да не хватает духу. Закроешь глаза, а ничего не видно — одни слёзы. Что ж, нам, слабеньким, можно и погоревать об ИХ судьбе, а понять всё равно не сможем. Вчера порезала палец, и у ребёнка снова сопливый нос, соседи залили потолок, — где сил набраться? Наша жизнь течёт в другом измерении.
Террор и геноцид, ни при каких обстоятельствах, оправдать нельзя. Для «великих дел» стране были нужны электростанции, каналы, железные дороги. Рубили лес и летели щепки — лучшие, замечательные люди. Просто так было быстрее и удобнее строить «светлое будущее». Наверное, потому и не получилось…
