Стихотворения Веры Горт

Ул. ВОЗДВИЖЕНСКАЯ

Ах, дедушка! – от смертной скуки гамм,

от стука метрономов в такт сонат –

с урока музыки – сбежим сегодня!

Внезапная теплынь прожгла снега.

Вдоль улицы весёлый плакса

Март сметает влажной кистью пепел полдня.

Цыплёнком ожил слёжанный с боков

в стенной кирпичной кладке каждый камень.

Для передышки птиц и облаков

пять куполов расставлены буйками.

Оставь в покое старый нотный хлам!

Пусть гениально строги менуэты, –

по заново натянутым стволам

так скоморошно пробегают ветры!

В сезон распутиц у времён и стран

открыты явные эффекты сдвига,

– ах, дедушка! – вот юнга Роберт Грант

подходит к нам, теряя контур брига!

Он заблудился в Киевской Руси,

но в разговорнике набрёл на фразу

“Sorry, what is the way into the sea?”

– Простите, где дорога в море?

Я провожу его, держась Днепра,

до спущенной на волны шлюпки с судна

по имени “ДУНКАН”…

Дед, мне пора!..

я – мигом!..

ведь весна – сиюминутна…    

 

НЕЖНО ВСПОМИНАЯ…

О Вертинском

Он пел своё – про Запад и Восток,

так тонко зная, что – грешно, что – свято.

Иных столиц на нём был белый смокинг.

Стоял рояль причаленным фрегатом.

Как будто сцена – это океан.

По затуханьи лампочек и сплетен

он проповедовал в размере танго

свой лунный взгляд на вещи на планете.

Был вечер. Май. Послевоенный. Злой.

Любовь из опрокинутого века

переметнулась в никуда, собой

не занимая больше человека.

Он пел своё… Да кто же он такой

под нашим небом, дымным до безлунья,

чтоб наставлять Любовь на путь домой,

как из дому сбежавшую шалунью?

Зачем же, публику прибрав к рукам,

как даму, приглашённую на танец

(обряженную, впрочем, в старый хлам)

седой лазурноокий иностранец

свой тонный Запад, томный свой Восток

впевает в нас? Ведь, выйдя за порог,

он будет порот уличной ватагой

за неуместность волшебства, за вздох(

ведь живы мы едино хлебом с брагой!),

за мистику и шарм салонных слов,

за уникальное легато жестов,

бокалы фейерверков и ручьёв,

с иголочки – мужчин, с обложек – женщин,

за крики обезьян и журавлей,

магнолий глянец… нет!, за то, что – статным! –

он прибыл к нам из-за своих морей

с куплетом, для израненных – бестактным…

Он пел своё… Нет, чтобы рдеть стыдом, –

он словно уговаривал пространство

вернуть нам… что?… – освищем и уйдём!,

не аплодируя… Но люди – странно! –

забыв свою, войдя в чужую роль,

самозабвенно вторили куплету,

где жаловался… карточный король,

что дама с мушкой “пик” ушла к валету.

А мне – тринадцать, и не сердце – лёд.

Смешон мне жрец смешных кафешантанов.

Но нервный город в обмороке слёг

под конусы сирени и каштанов.

Из-за лубочной песни про любовь?

Такой заморской ресторанной вещи?

Но в жилах Киева вот-вот остынет кровь

и мне пришлось трясти его за плечи.

Так войско романтической молвы

врасплох застало дрогнувшую юность.

На каждую во мгле ладонь листвы

из ниоткуда возвращалась Лунность.

Был вечер непредвиденной весны!.. Т

ак незаметно, так невиновато

его мелодиями – такт за тактом –

в незатянувшейся коре страны

привои счастья отцвели когда-то…

Всех нот грустнее – немота струны.

Мир вновь не знает, что – грешно, что – свято.

Но лишь клавиатуру тишины

перебирает аккомпаниатор.  

 

Тахана Мерказит
(Центральная Автобусная Станция)
1

Июль изранил и обжёг Израиль.
А при жаре —
как при царе:
прогон сквозь строй
под шомполами солнца — в ад из рая —
полуденной порой.

Вот, древо Цеэла¢ — в кровавых клочьях.
Ах, что с его спиной… Ах, как клокочет
в сутулых поротых полушарах
с повальным выплеском из рваных почек —
кровь.., кровь..!, а не шарлах.

Как были сизы киевские парки!,
полны то снежных, то туманных глыб,
но с неких пор, пастельный мир забыв,
я — хайфская, где все посадки — ярки.
Здесь не найти холодногаммной грядки,
лишь — пламенные, василёк здесь — миф.
Глаз рвётся к морю с круч, но при оглядке
наотмашь алым бликом бьёт залив.

Асфальт тягуч: прихватывает пятки.
Подножка. Надпись: «Хайфа — Тель-Авив».

В автобусе — мороз. Снаружи — кроны —
казнённые!!!…
Мне хоть бы сквозь стекло
тончайшими перстами взгляда тронуть
их души в гнёздах ран, чтоб злу назло
досталась им предгибельная ласка!

Дотягиваюсь — нет, не кровь, не краска,
а — лепестки!.. От сердца отлегло.

2

За нами — порт, где каждый трюм, по слухам,
догнавшим нас, хоть мы и резво мчим, —
покачивается китовым брюхом,
столь перегретым, что почти — живым;

заразна жизнь! — и мёртвые товары
на днищах стали на подъём легки:
меняют позы, ломятся из тары
и перекидываются в грузовики;

а те, рыча, стоят уже на трассе;
пеньковые канаты в кузовах
на бухтах привстают, как кобры, в трансе
от редкостного счастья оживать,

заглядывать за борт в соседний кузов,
таких же полный такелажных грузов,
чтоб в параллельной гонке, наконец,
под перестук двух дизельных сердец
с соседским вервием связаться в узел,
навстречу им рванувшимся с колец.

3

Рекой-шоссе плывут стволы секвойи:
полтуловища на прицеп легло,
ствол на стволе, они — как плот двуслойный,
их — двое, двое, двое, двое, двое..,
сук одного — фиксирует дупло
ствола другого, чтоб при встряске врозь их
не повело.

4

Овечьи шкуры.., хлопок из Египта…

Я — слишком я.., я — слишком в стороне…
была… от груд и ворохов… от флирта…
легчайшего… с созданьями извне…

Рекой-шоссе плывут тюки и кипы.
Я чую их нечужеродность — в них бы —
в горячих — в пухлых — затесаться мне…

Ведь Щупальце Небесное за темя
меня из всяких скопищ — знай одно —
лишь беспощадно извлекало, но —
сегодня — я со всеми!, я — со всеми!,
я вхожа в ход вещей!, я — заодно…!!!

В мешках и бочках — тесно и темно:
там шепчется подсолнечное семя
и друг о друга плещется вино…

5

С хребтов, готовых к возрожденью туров,
в реку-шоссе впадают речки троп,
неся кибуцные поделки лучших проб:
от шлёпанцев — до шляп и абажуров,
от вентиляторов — до вееров..,

из-за границ — оставив дома пяльцы,
струится шёлковый материал:
халаты переливчатого глянца,
на них — драконы в полный рост, — Непал
их скрупулёзно гладью вышивал…

Центральная Автобусная Станция —
всему привал.

6

Всё остановится, застрянет на асфальте,
на досках, на ладонях, на лотках…
“Аз ка¢ма?, кам юка¢ллеф?, ква¢нто ва¢ле?,
почём?» — «Ей-Богу, даром!, ах оставьте!» —
на четырёх весёлых языках…

Что ж до секвой — то те ещё не вскоре
окажутся в кишащем вещном скопе,
они ещё прилягут на станок,
где их нарежут мелко поперёк,
они пойдут на столики под кофе,
под шахматы, под локти, под пирог…

7

Задрёмываю…
В полусне — внезапно —
мне — 3 плюс 3, а маме — 33.
Мы — в Сочи. Мы уедем послезавтра
в осенний серый Киев… Ма, смотри,

какие листья падают на гравий! —
оранжево-малиновый гербарий
я привезу в подарок школе… Бриз
их шевелит, кружит… Сто первый лист

молю её поглубже спрятать в сумку,
уж та — полным полна, и, пряча взор,
мать тайно потрошит её, в упор
не видя на моей мордашке муку,
отборный ворох возвращая в сор…

Она — мулатка, мама… Не загар ли
тому виной? — нет-нет, густой копной
обрывки жжённой плиточной спирали
клубятся у неё над головой…

(Сравнение могло быть и пометче:
её курчавость — проволочной мельче
и металлических витков полегче…)

Она застыла на скамье, одна,
курортным отдыхом опалена,
на ней был белый сарафан, и плечи
жглись парой фитильков из белой свечки…

Я любовалась ею, мной — она…

Невесть откуда взявшись, некий сударь
присел на краешек её скамьи,
по-царски прям, Романов впрямь, cтиль, удаль
угадывались в нём, вмиг безрассудно
я избрала его… главой семьи.

Он не кивнул нам, не взглянул и мельком
на женщину, которой так подстать
пришлась покатость парковой скамейки,
не расхвалил ей дочь пред тем, как встать…

Не юн, не стар, но — с тростью не по моде,
он был одет не по погоде в плащ,
киношный лорд.., он думал — дождь?, нет, вроде —
безоблачная синь!, зенит — горящ!

Он не сказал нам «здравствуйте!» назавтра:
в курсовочной столовой нашей — завтрак,
мы оказались за одним столом.

Мы ели: мама — молча, я — с азартом,
куражась, хохоча с набитым ртом,
за вилку взвитую цепляясь бантом…

Мы были за столом — как за бортом…
Рок нас не спас… Лорд настоял на том…

Она была — красивей.., я — отважней…
Дендрарий, полный листьев, стал бумажней…
Ей — сак, мне — узел из подстилки пляжной… —
как будто мы готовили побег…

Из Сочи мы уехали с пропажей
былой любви друг к другу и к себе…

8

Спохватываюсь…
Пёстрая орава
вещей, вещиц — въезжала в Тель-Авив,
они держались цепко — вида вид,
при выгрузке паруясь… — се ля ви! —
нашествие любви!, любви облава!!,
нагромождение любви!!!…

Толпа шумела,
шаталась, жалась, превращалась в ком…

А ты был не таким, как все кругом.

9

Ты был в толпе последним из шумеров,
владевших клинописью, как клинком,
из тех поэтов, что своим стихом
всего острей самих себя увечат.

В тепле толпы дозрела наша встреча.

Автобус твой причаливал к толпе
не с севера, как мой, а… с Междуречья!..,
чтоб в центре рынка — в гуще человечьей —
меж стоп твоих застрять моей стопе…

10

Мы обнялись, как будто мы — знакомы.

Пол-космоса — за мной, пол — за тобой, —
бесполые пространства! — но истомы
вот и они полны в июльский зной,

и друг по другу неуёмной страсти,
и небывалой — у пустот! — тоски,
бесплотные стихии! — для объятий,
какие им, безруким, не с руки, —
они присвоили себе две наши стати
и взяли нас в любовные тиски
на лучшей — для соития стихий —
из всех Автобусных Центральных Станций.

Мы оказались на любовь ловки —
так всеми фибрами и с ними иже
совпав.., так всё отдав.., так взяв взамен..,
так сплошно сдавшись во взаимный плен…

Толпа нам подготавливала ниши
для пяток и локтей, на время лишних,
для на¢ стороны сбившихся колен…

11

А если рынок становился сонным,
а страсть нас смаривала наповал,
зенит своё перо в неё макал
и подстрекал её на новый шквал
уколом в око — отражённым солнцем
от люстр хрустальных, блёсток и зеркал…

Ты так углеволос..! Я взрыла копны —
те — бились штормом в пятипалый риф…
Толпа плыла, расплёскивая кофе, —
мы уклонялись сменой поз и корчей
от жгучих клякс, а ты, бежевокожий,
чертил наш пляс, так правя наши кости,
как требовал того твой древний колкий
военный угловатый ломкий шрифт…

Две белых майки, полуобнажив нас,
сшептавшись на побег, сползли с руки…
Штанина о штанину тёрлись джинсы —
искрились и спекались их замки
и капали на землю плавкой дробью…

Артерий пара, вздутая любовью,
вдоль наших горл — взорвалась, но потом —
моя с твоей — срослась вдоль рваных кром,
и жизнь текла
по двум телам
единой кровью…

12

Толпа не замечала нас вдвоём,
обвитых шеями: ведь наши лица
смотрелись порознь — с разных двух сторон…

Базар при Станции — не заграница
ни для кого: здесь — торг, здесь — люд роится,
в ходу — блины, фала’фель, шварма, пицца,
наполеон…

Толпа смещается — базар кренится,
непотопляемый в волнах времён…

13

Похолодало… У ноги — подножка…
Морозец из распахнутой двери…

Прихватывая рану и одёжку,
вхожу… нечаянно.., сажусь к окошку.., —
рефлекс!, хоть и условный… Изнутри,
опомнившись, кричу: я — понарошку!..,
я выхожу!!!.., водитель, отвори!!!..,

спаси от странного самоизгнанья
из рая в ад!!! —
ещё я плод познанья
до зёрен не догрызла!!! —
это лорд,
обидчик старый из воспоминанья,
заставивший атакой невниманья
покинуть субтропический курорт
двух женщин — в спешке, в страхе опозданья
убраться прочь до нового страданья —
тот сноб, воображала — первый сорт! —
заколдовал нас тем, что был к нам мёртв,
в рабынь автобусного расписанья…

Страх упустить мотор
с тех пор
остёр..!

Пока мы огибаем рынок с края,
верни меня в толпу! — подбрось в костёр
поленце, выпавшее из огня! — я
божусь на Свитках Торы из Синая,
что долюблю..! дотла..! — открой, шофёр!

14

На вираже — нельзя. Толпа редела.

Экспресс на Хайфу был уже в пути.

Домой… — от куч непроданных изделий,
укутываемых до завтра.., от затеи
моей бесплодной.., от подсчёта денег…

Ох.., знает каждый, что оно, на деле:
не оправдать надежд, сдать, подвести,

не выполнить чьего-либо заданья —
учителя.., вождя.., а я.., а я… —
я провалила планы Мирозданья!!!…

Ом, мани падме кум!!!… Ойя!.. Ойя!…

15

Экспресс был, что ли, подан рановато..,
мне б пнуть его — отстал бы: ведь умны
автобусы, как в Индии — слоны…

Не будет близнецов.… Я виновата!!!…
Они бы, названные Астр и Навта,
на Марсе были бы поселены..,
как Ева и Адам — у нас когда-то..,
для оживления бездетного ландшафта..,
для сева вдоль каналов олеандра..,
так Космос и задумал, вероятно…

А мы бы о планете красноватой —
их дед и бабушка — глядели б сны…

16

В автобусе любой — как в ловчей клетке
меж мягких спинок. Тлеют шины. Гарь.
Водителю кричат, но он — глухарь,
как тот, не подмигнувший малолетке, 
случайный сударь, в профиль — русский царь. 

17

Я, если выживу…
Народ здесь кормлен,
смешон, причудлив, щедр и говорлив.

Здесь битум обитаем: в щелях — корни.
Здесь — чу!: Теодоракиса мотив.

Уж солнце, отработав смену шкивом,
ремень швырнув луне, сошло к воде,
перекатившись через нас лениво.

Здесь смерти нет, живое — дважды живо
Здесь трижды неуместно быть в беде.

Для беглых здесь — страна слобод и вольниц.
Здесь — хвоя рощиц и бурьян околиц.
Израиль полон ящериц и горлиц, —

здесь — как нигде.

———————-
Аз ка′ма? (иврит), кам юка′ллеф? (арабский), ква′нто ва′ле? (испанский) –сколько стоит?Ом, ма′ни па′дме кум! – буддийская молитва.