Стихотворения Ларисы Щиголь
Попурри
Потому что с пелёнок
Нам летать, как орлёнок,
Выше солнца вменялось всегда,
Нелетаюшим птицам,
Нам пришлось очутиться
В переплёте чужого гнезда.
Бродят, сиры и глухи,
Старики и старухи
Меж чужих “мерседесов” и вилл,
Но во сне эмигранты
Слышат в полночь куранты
И на подвиги нас вдохновил.
Да пребудут к нам страны
Проживанья гуманны,
Сны спокойны и души легки:
Помнят псы-атаманы,
Помнят польские паны
Конармейские наши клинки.
Летейские воды
Это не смерть к нам приходит, пугая,
А начинается просто другая
Жизнь. Но сбывается: мы — это мы.
Там, за рекой, в залетейской долине,
В смутных и нежных пространствах
Беллини
Видятся гроты её и холмы.
Волны в борта ударяют неслышно,
И наполняются музыкой вышней
Сферы: Вивальди, а может быть, Бах.
Взысканы лаской нежданной Господней,
Так и уходим — в рубашке исподней,
С розовой пеной на бледных губах.
Так начинается новая эра,
И от Сан-Марко ведёт к Cimitero*
Длинная стрелка: тончайший изгиб.
И удаляются здешние метки:
Дворик в тени, черно-белые клетки,
Райские яблочки, пухлые детки —
Но, растворяясь, никто не погиб.
То ли мы к рощам причалим лицейским,
То ли к цветным куполам венецейским —
Но под знакомый и ласковый кров.
И уплывают в лазури густые
Лёгкой толпой облачка золотые —
Общие, видно, для многих миров.
26.05.01
***
По пыльной дороге, едва ли прямой,
Плетётся на ослике путник домой,
Пусты его брюхо, сума и мехи,
Но он по пути сочиняет стихи.
У дома он вырастил розовый куст,
Но дом его тоже, как прочее, пуст,
Вернее, и дома-то, в сущности, нет,
Но может быть, есть — или будет — сонет.
Нет, он не Шекспир, не Петрарка, не Дант,
Но важно призвание, а не талант,
И чем его жизнь тяжелей и бедней,
Тем выше и царственней небо над ней.
Любимая лжёт или терпит едва? —
Ну что ж, тем прекраснее будут слова.
Да пусть уж судьба приберёт и осла —
Ведь беды — фундамент его ремесла.
Прогулка
На майском лужке по лекальной кривой
Летают кузнечики над головой,
Летают ажурные тельца
И лёгкие души владельцев,
Летает пчела над весёлым цветком,
И шершень под небо уходит витком,
И всё, сколько взгляда хватает,
Летает, летает, летает…
Летают стрекозы над синей водой,
И бражник летает — такой молодой!..
И мухи летают, однако…
А мы не летаем, собака.
* * *
…сгоравших от туберкулёза, писавших – что от любви.
И. Б.
Как мы жалели их – до слёз! –
Нездешние когорты
Возивших свой туберкулёз
На здешние курорты.
В швейцарских, боже мой, горах,
Манивших, как магнитом,
Лечил за совесть и за страх
(Но всё же обращая в прах)
Их доктор знаменитый.
В Швейцарских Альпах, боже мой, –
Тяжёлый плед, прохлада, –
Откуда никогда домой,
И вообще – не надо.
Там синий воздух разрежён,
Прозрачен, не надышан,
И флирт чужих мужей и жён
Небесно же возвышен,
Там смерть в блаженном полусне
(И в кружевной сорочке)
И доктор, доктор… и пенсне
На золотом шнурочке…
…А ты, мой миленький дружок,
Мой неслучайный встречный,
Такой же влажный очажок,
И от тебя один шажок
До самой скоротечной.
И мне назначен скорый крах,
Неместной из неместных,
В швейцарских, боже мой, горах –
Или, точней, – в немецких.
Но баба – в стиле аниме –
Исчезла вместе с возом,
И нынче станет на уме
В российской разве что тюрьме
Страдать туберкулёзом.
* * *
Юрию Малецкому
Как гусеница шёлковую нить,
Ты тянешь из себя за строчкой строчку,
Чтобы соткать посмертную сорочку
И в куколке себя похоронить
Уродливой. Навеки ли? Бог весть…
Весна в природе вообще-то есть,
И в майский день, в виду открытых окон
Зашевелится грязно-бурый кокон,
И из него появится на свет
Прекрасное… Не ты, конечно, нет,
Но лишь твоим мученьям и заботам
Обязанное сказочным полётом…
Но бабочка не помнит ничего:
Она уже другое существо.
***
В темный лес сюжетов вечных —
И противиться не мне.
Из страны обороненной
Едет ратник, приклоненный,
Этим лесом на коне.
Бился он за страх и совесть,
И его сраженья повесть
Приумножится в веках.
Змей сдыхает, побежденный,
Ратник едет, изможденный,
Месяц едет в облаках.
Ох и тяжек подвиг ратный,
Ох и долог путь возвратный —
Конь впадает в хромоту.
Кровь течет на круп и сбрую
И на землю на сырую,
На сырую, да не ту.
Забывай меня, голубка,
За соболью, — болью шубку,
За яичко Фаберже.
Тихо звякает уздечка.
Прощевай, мое сердечко —
Не увидимся уже.
Дунайские волны
А в саду городском, а в саду городском,
Там дорожки посыпаны белым песком,
Небеса источают полуденный зной
И деревья качает дунайской волной,
Золотые тромбоны на солнце блестят,
И мальчишки вдогонку влюблённым свистят,
А сумевшие скрыться под сень колоннад
Из бумажных стаканчиков пьют лимонад.
И пока там обеты дают на века,
И пока там конфеты жуют из кулька,
Их уносит не видимой ими судьбой
За не виденный ими Дунай голубой,
И пока там сгущаются тени, в саду,
Их заносит забвеньем, как тиной в пруду,
И хоронят, хоронят, хоронят живых
Под далёкое эхо музык полковых…
***
При хорошей мине, плохой игре,
При дурной погоде и лучшем строе
Я была кому дочкой, кому — сестрою,
Кому мамой была, а кому — женой,
А кому и любовницей — бог со мной,
Я была ответчица и истица,
И летели клином ко мне жар-птицы,
А уж как прекрасен жар-птичий клин! —
Как не ставший комом последний блин.
Я пекла блины и варила плов,
И несли рыбаки ко мне свой улов,
И несли охотники мне трофеи,
А сама я была хороша, как фея,
И уж так была позарез нужна,
Всем-то дочкам дочь, женам всем жена,
Я была сочинительница и чтица,
И летели клином ко мне жар-птицы,
И летели жар-птицы со всех сторон,
На лету оборачиваясь в ворон.
* * *
Вот то-то и оно, что нам слабо, мой свет,
Всецело осознав, что через двести лет
Заметных перемен под солнцем нет как нет,
С натугой проглотив смешок, застрявший в горле,
Отметив, что налоги вовсе спёрли
И что зависишь, строго говоря,
Хрен знает от какого, но царя,
Не говоря – толпы, не говоря – цензуры,
Пересчитав амуры и цезуры,
Извериться в словах и прелестях девах,
И хищну тварь о двух клюющих головах
Зря в небе над собой и тьму – на горизонте,
В последний раз вздохнуть о воле и правах –
И написать «Из Пиндемонти».
