Стихотворения М. Алигер

* * *

А наши судьбы, помыслы и слава,

мечты, надежды, радость и беда —

сейчас еще расплавленная лава,

текущая в грядущие года.

Ничто не затеряется, не сгинет,

и эта лава, наших судеб сплав,

от дуновенья времени остынет,

прекраснейшие формы отыскав.

Возникнут многозвучные поэмы,

томов бессмертных непреклонный ряд.

В них даже те из нас, что нынче немы,

взволнованно дыша, заговорят.

За глубину их, зрелость, безупречность

их в собственность охотно примет вечность

сокровищ мира бережная мать —

и классикой велит именовать.

Но рядом с ними будет жить веками

тот первый мастер, что в избытке сил

живую лаву голыми руками

брал, обжигаясь, и лепил.

 

***

И вот опять скрестились наши судьбы.

Опять рассвет, гостиница, весна.

Семь лет прошло… Хоть на часок уснуть бы!

Семь лет разлуки, — тут уж не до сна.

 

Пойдемте-ка побродим над Невою,

туда, где ближе первый проблеск дня,

где всадник с непокрытой головою

все горячит холодного коня.

 

Здесь мы простились. Нет, не на рассвете,

а на закате. И не на семь лет.,

а на семь дней. Проходит все на свете — 

разлуки, войны… Бесконечных нет.

 

И не война, пожалуй, виновата.

Что говорить! — до нас ли было ей?

Не от того июньского заката

мы оба стали строже и прямей.

 

Слова дороже, помыслы святее.

За все как есть придется дать ответ.

Всю жизнь быть вместе… Странная затея!

Как хорошо, что минуло семь лет.

 

Август

Этого года неяркое лето.

В маленьких елках бревенчатый дом.

Август, а сердце еще не согрето.

Минуло лето… Но дело не в том.

Рощу знобит по осенней погоде.

Тонут макушки в тумане густом.

Третий десяток уже на исходе.

Минула юность… Но дело не в том.

Старше ли на год, моложе ли на год,

дело не в том, закадычный дружок.

Вот на рябине зардевшихся ягод

первая горсточка, словно ожог.

Жаркая, терпкая, горькая ярость

в ночь овладела невзрачным кустом.

Смелая зрелость и сильная старость —

верность природе… Но дело не в том.

Сердце мое, ты давно научилось крепко

держать неприметную нить.

Все бы не страшно, да что-то случилось.

В мире чего-то нельзя изменить.

Что-то случилось и врезалось в души

всем, кому было с тобой по пути.

Не обойти, не забыть, не разрушить,

как ни старайся и как ни верти.

Спутники, нам не грозит неизвестность.

Дожили мы до желанной поры.

Круче дорога и шире окрестность.

Мы высоко, на вершине горы.

Мы в непрестанном живем озаренье,

дышим глубоко, с равниной не в лад.

На высоте обостряется зренье,

пристальней и безошибочней взгляд.

Но на родные предметы и лица,

на августовский безветренный день

неотвратимо и строго ложится

трудной горы непреклонная тень.

Что же, товарищ, пройдем и сквозь это,

тень разгоняя упрямым трудом,

песней, которая кем-то не спета,

верой в грядущее, словом привета…

Этого года неяркое лето.

В маленьких елках бревенчатый дом.

 

Братские могилы

Уснул, мое сокровище,

не встанет ото сна.

Не выветрилась кровь еще,

земля еще красна.

И новая трава еще

над ним не проросла.

И рядом спят товарищи,

не встанут ото сна.

И птицы поднебесные,

когда на юг летят,

могилы эти тесные

в полете разглядят.

И земляки солдатские,

когда в поля пойдут,

могилы эти братские

не вспашут, обойдут.

Ветрами чисто метены,

без памятных камней,

хранит земля отметины

погибших сыновей.

И если чудо сбудется

в далекие года,

война людьми забудется,

землею — никогда!

***

… И впервые мы проснулись рядом
смутным утром будничного дня.
Синим-синим, тихим-тихим взглядом
ты глядел безмолвно на меня.

Есть минута счастья и печали,
и черты меж них не провести…
Именно об этом мы молчали
первым утром страдного пути.

 

***

Отцвели зарницы летние

тридцать раз уже над нами.
А давно ль тридцатилетние
нам казались стариками?
А давно ли тихой пристанью
это время жизни мнилось?
А сейчас — посмотришь пристально —
разве сердце изменилось?
Что там! Бьётся с давней смелостью,
и в груди волненье то же.
То, что люди кличут зрелостью,
так на молодость похоже.
Молодые чувства в целости,
сердцем бережно согреты.
Но, однако, и у зрелости
есть особые приметы.
Точный глаз, рука умелая,
обязательность ответа.
И, пожалуй, песня зрелая —
это молодость поэта.

***

И все-таки настаиваю я,
и все-таки настаивает разум:
виновна ли змея в том, что она змея,
иль дикобраз, рожденный дикобразом?

Или верблюд двугорбый, наконец?
Иль некий монстр в государстве неком?
Но виноват подлец, что он — подлец.
Он все-таки родился человеком!

Источник света

Все сделанное человеком
рассказывает нам о нем,
отмечено не только веком,
не только годом — каждым днем.

Полны душевного горенья,
доходят к нам из давних лет
его труды, его творенья,
как звезд умерших длинный свет.

Душа чужая — не потемки,
а электрический разряд.
И вы, далекие потомки,
когда оглянетесь назад,

поймете ль, жмурясь от сполоха,
пронзающего толщу тьмы,
что это светит та эпоха,
которую творили мы.

Что это бьет источник света
из сердца каждого из нас,
откуда первая ракета
взлетела в космос в первый раз.

***

Какая осень!
Дали далеки.
Струится небо,
землю отражая.
Везут медленноходые быки
тяжелые телеги урожая.

И я в такую осень родилась.

Начало дня
встает в оконной раме.
Весь город пахнет спелыми плодами.
Под окнами бегут ребята в класс.
А я уже не бегаю — хожу,
порою утомляюсь на работе.
А я уже с такими не дружу,
меня такие называют «тетей».
Но не подумай,
будто я грущу.
Нет!
Я хожу притихшей и счастливой,
фальшиво и уверенно свищу
последних фильмов легкие мотивы.
Пойду гулять
и дождик пережду
в продмаге или в булочной Арбата.

Мы родились
в пятнадцатом году,
мои двадцатилетние ребята.
Едва встречая первую весну,
не узнаны убитыми отцами,
мы встали
в предпоследнюю войну,
чтобы в войне последней
стать бойцами.

Кому-то пасть в бою?
А если мне?
О чем я вспомню
и о чем забуду,
прислушиваясь к дорогой земле,
не веря в смерть,
упрямо веря чуду.
А если мне?

Еще не заржаветь
штыку под ливнем,
не размыться следу,
когда моим товарищам пропеть
со мною вместе взятую победу.
Ее услышу я
сквозь ход орудий,
сквозь холодок последней темноты…

Еще едят мороженое люди
и продаются мокрые цветы.
Прошла машина,
увезла гудок.
Проносит утро
новый запах хлеба,
и ясно тает облачный снежок
голубенькими лужицами неба.

***

Когда гуляют молния и гром,
когда гроза захлестывает дом,
в тепле постельном, в смутном полусне
одно и то же глухо снится мне.

Как будто я лежу на дне морском,
затянутая илом и песком,-
и никаких движений и дорог,
и никаких решений и тревог,

и никаких ни помыслов, ни дум,
и надо мной многопудовый шум,
и надо мной великая вода…
И, боже мой, как хочется тогда

в мир вечных битв, волнений и труда,
в сороковые милые года!

 

***

Прошу тебя,
хоть снись почаще мне.
Так весело становится во сне,
так славно,
словно не было и нет
нагроможденных друг на друга лет,
нагроможденных друг на друга бед,
с которых нам открылись рубежи
земли и неба,
истины и лжи,
и круча, над которой на дыбы,
как кони, взвились наши две судьбы,
и ты,
не оглянувшись на меня,
не осадил рванувшего коня.

 

***

Я сказала, раз и навсегда,
Больше этого не будет.
Ни сейчас, ни после, никогда
Голос твой мне сердце не разбудит.
Ты меня не любишь, что ж,не надо,
Думаешь, я буду умолять?
Так хотелось быть всегда с тобой,
А теперь,да стоит ли страдать?
Я одна, но я не растерялась,
Я одна, я сил в себе найду.
Думаешь, что если мы расстались,
Я к тебе, как нищая, приду?
Ты не думай, ночью я не плачу,
И подушке слёзы не дарю,
Только мыслями себя дурачу,
Что по-прежнему тебя люблю.
Это просто распустила нервы,
Я не в силах совладать собой,
Это потому, что ты был первый
И вся жизнь наполнена тобой.
Буду я любить или не буду,
Только клином не сошёлся свет.
Знаю, что когда-нибудь забуду,
Думаешь,что лучше тебя нет?
И покой душевный мне не нужен,
Позабыв совсем былую грусть,
Я в другого, что тебя не хуже,
По уши,как школьница, влюблюсь!
Но боюсь, что рано или поздно-
Памяти, тяжёлой на подъём,
Мне напомнят музыка и звёзды
О существовании твоём.
И, тогда-то возвратясь в долину,
Где текли минувшие года.
Я пойму, что свет сошёлся клином
На тебе одном и навсегда!

 

***
Господи, как жизнь огромна!
Та, что за плечами.
Ведь была ещё Коломна
с белыми ночами.
Ожиданье парохода.
Соловьи… Весна…
А ещё спустя два года
началась война.

 

***

Девочка, которая читает
где-то далеко мои стихи,
девочка, которая не знает
про мои напасти и грехи,
слышит только строки, только строки,
музыку моих страстей и дум,
как раскаты, как прибой далекий,
как зеленой чащи мерный шум.
И встает отчетливо и живо,
без подробностей и чепухи,
мир, где все так ярко и красиво,
что об этом пишутся стихи.
И дела и чувства в мире этом
трепетным озарены огнем.
может статься, стала я поэтом,
потому что существую в нем.
Девочке покажется: на свете
никого меня счастливей нет…
и теперь живу я много лет
перед этой девочкой в ответе.

Если мне бывает худо,
если жить все горше и трудней,
для того чтобы поверить в чудо,
я невольно думаю о ней.
И, с друзьями сопереживая
тысячи обид, ударов, бед,
помню, что одна душа живая
верит, что меня счастливей нет.
Девочка,
из той же светлой чаши
пьем один напиток – ты и я,
и мои стихи – все это наше,
наше время, небо и земля.
Все, доступное простому глазу,
дорогое, что сияет в нем…
Почему ты не узнала сразу
мир, в котором мы с тобой живем?
Верно, он не стал еще массивом
сильных чувств и вечной красоты,
он еще не стал таким красивым,
как того желаем я и ты.
В нем еще немало лютой боли,
зло разит и ранят пустяки…
Но уж если мне хватает воли
пережить и превратить в стихи,
в музыку лесов и в гул прибоя
все, чем только я была жива,
мир прекрасен,
этот,
наш с тобою.
Нет меня счастливей, —
ты права!

 

***
Я слишком счастлива была
в жару любви твоей.
Я слишком поздно поняла,
что я была сильней.
Чтоб мне на всё хватило б сил,
на долгий, долгий срок.
Что ты о помощи просил,
когда бывал жесток.
Что можно было всё спасти,
принять за всё ответ.
… И некому сказать: прости, —
тебя на свете нет.
И только на губах горят
бессильные слова.
К чему?!
… А люди говорят,
что я ещё жива.

 

Колокола

Колокольный звон над Римом
кажется почти что зримым,-
он плывет, пушист и густ,
он растет, как пышный куст.

Колокольный звон над Римом
смешан с копотью и дымом
и с латинской синевой,-
он клубится, как живой.

Как река, сорвав запруду,
проникает он повсюду,
заливает, глушит, топит
судьбы, участи и опыт,
волю, действия и думы,
человеческие шумы
и захлестывает Рим
медным паводком своим.

Колокольный звон над Римом
кажется неутомимым,-
все неистовей прилив
волн, идущих на прорыв.
Но внезапно миг настанет.
Он иссякнет, он устанет,
остановится, остынет,
как вода, куда-то схлынет,
и откатится куда-то
гул последнего раската,-
в землю или в небеса?

И возникнут из потопа
Рим, Италия, Европа,
малые пространства суши —
человеческие души,
их движения, их трепет,
женский плач и детский лепет,
рев машин и шаг на месте,
шум воды и скрежет жести,
птичья ярмарка предместий,
милой жизни голоса.

Лениград. Весна 1946 г.

Будний день похож на воскресенье.
На душе ни тягот, ни обид.
За окном смятение весеннее,
розовый исаакиевский гранит.

Теплый дождик… Спутанная пряжа
с Ладоги плывущих облаков…
Оползает краска камуфляжа
с крутолобых вечных куполов.

Ветром сдуем, дождиками смоем
черные твои, война, следы.
Далеко от глаз досужих скроем
знаки несмываемой беды.

Чтоб осталось время только славой,
утренним лучом над головой,
красотой, осанкой величавой,
розовым гранитом над Невой.

 

***

Ни с того ни с сего
Ты сегодня приснился мне снова –
Перед самой зарей,
Когда дрогнула мгла, –
И негромко сказал мне
Хорошее, доброе слово,
И от звука его
Я проснулась
И больше уснуть не могла.

Чтоб его не забыть,
Я почти без движенья лежала.
Занимался рассвет,
В петушиные трубы трубя…
Вот и минула ночь!
А ведь я за нее возмужала.
До нее мне казалось,
Что я разлюбила тебя.

 

Город

Все мне снится: весна в природе.
Все мне снится: весны родней,
легкий на ногу, ты проходишь
узкой улицею моей.
Только нет, то прошли соседи…
Только нет, то шаги за углом…
Сколько ростепелей, гололедиц
и снегов между нами легло!
Только губы мои сухие
не целованы с декабря.
Только любят меня другие,
не похожие на тебя.
И один из них мягко ходит,
речи сладкие говорит…
Нашей улицей ветер бродит,
нашу форточку шевелит.

Осторожно прикроет двери,
по паркету пройдет, как по льду.
Что, как вдруг я ему поверю?
Что, как вдруг я за ним пойду?
Не вини ты меня нимало.
Тут во всем виноват ты сам.

А за озером, за Байкалом,
прямо в тучи вросли леса.
Облака пролегли что горы,
раздуваемые весной.
И в тайге начинается город,
как молоденький лес, сквозной.
И брожу я, слезы стирая,
узнавая ветра на лету,
руки зрячие простирая
в ослепленную темноту.
Нет, не надо, я слышу и верю
в шум тайги и в кипенье рек…

У высокой, у крепкой двери
постучится чужой человек.
Принесет мне букетик подснежных,
голубых и холодных цветов,
скажет много нелепых и нежных
и немножко приятных слов.
Только я улыбаться не стану;
я скажу ему, я не солгу:
— У меня есть такой желанный,
без которого я не могу.-
Погляжу на него не мигая:
— Как же я поверну с другим,
если наша любовь воздвигает
города посреди тайги?

 

Апрель

Была когда-то длинная весна.
Она бывала трепетной и нежной.
Природа просыпалась ото сна,
освобождалась от одежки снежной.

Весна была хрупка и хороша.
Влюблённость приходила с нею вместе.
Они вступали в город не спеша,
Из утренних, лазоревых предместий.

Ходили мы смотреть на ледоход
И радовались громыхавшим льдинам.
Казалось, будет так из года в год.
Всё было неизменным и единым.

Казалось, что вовеки не унять
Кипенье чувств, и дружество, и споры.
Ходили мы черёмуху ломать
Тогда ещё на Воробьёвы горы.

И на Большой Молчановке твоей,
Тому назад почти что полстолетья,
Пел соловей, ты помнишь, соловей?!
Ты помнишь, только нет тебя на свете.

А мы теперь живём в больших домах.
Оттуда бы казалось, что в хоромах.
И больше нет на Ленинских горах
Кипящих и неистовых черёмух.

На белом свете больше нет весны,
И льдины под мостами не теснятся.
И только сны, и только снятся сны.
Спасибо им хотя б за то, что снятся.

***

Летний день заметно убывает.
Августовский ветер губы сушит.
Мелких чувств на свете не бывает.
Мелкими бывают только души.
Даже ревность может стать великой,
если прикоснется к ней Отелло…
А любви, глазастой, многоликой,
нужно, чтобы сердце пламенело,
чтоб была она желанной ношей,
непосильной для душонок хилых.

Что мне делать, человек хороший,
если я жалеть тебя не в силах?

Ты хитришь, меня же утешая,
притворяясь хуже и моложе:
дескать, мол, твоя любовь большая,
а моя поменьше,- ну и что же?

Мне не надо маленькой любови,
лучше уж пускай большое лихо.
… Лето покидает Подмосковье.
На минуту в мире стало тихо.

 

Три звезды

Осенний ветер пахнет снегом,
неверным, первым и сырым.
Привыкши к ветреным ночлегам,
мы в теплом доме плохо спим.
Обоим нам с тобой не спится,
хотя и тихо и темно.
Обоим нам с тобою мнится,
обоим чудится одно.
Что в нетерпенье и в тумане,
с крутого перевала мчась,
мы позабыли на Тянь-Шане
любви и жизни нашей часть.
Какая-то частица счастья
в ущелье ветром унеслась,
и вот без этой малой части
ничто не ладится у нас.
Так, может, лучше улыбнемся
и прежде, чем опять уснем,
высокой клятвой поклянемся,
что мы вернемся, мы вернемся
и позабытое найдем.
И будет труден путь во мраке
Обрывы… Пропасти… Вода…
И будет слышен лай собаки,
оберегающей стада.
И узкий месяц будет бледен,
но ярким будет солнце днем.
Но мы доедем, мы доедем
и позабытое найдем.
Что это? Слово? Вещь? Поступок?

…А ночи в городе длинны,
ночные лампы светят скупо,
и вовсе не видать луны.
А в городе и псы не лают,
и путник не стучится в дом…
Над ночью три звезды пылают,
как над неназванным стихом.

 

Разлука

Расставанье с каждым часом ближе.

Грустно я гляжу на склоны гор.

Милый край зелено-серо-рыжий,

до свиданья, кончен разговор.

Выжженные каменные кручи…

Ветровой грохочущий простор…

Милый край горючий и колючий…

До свиданья, кончен разговор!

Небогатый трогательный берег,

мы с тобой родные с этих пор…

Ах, разлука, кто в тебя поверит!

до свиданья, кончен разговор!

Ах, разлука, туча грозовая!

Заревет безжалостный мотор…

Запылит машина грузовая…

До свиданья, кончен разговор!

Без меня назавтра солнце встанет…

Я гляжу, и мой прощальный взор

пелена невольная туманит…

До свиданья, кончен разговор!

***

Как приметы людские неточны!

Отшумел, успокоился дом

и утих под густым, полуночным

сине-сизым прохладным крылом.

Ты уснул, как мальчишка бедовый

после долгого летнего дня,

и бессонницы груз стопудовый

навалился опять на меня.

Видно, снова метаться до света.

Ночь длинна и спасения нет…

И приходит на память примета,

пережившая тысячи лет:

дескать, жизнь ничего не прощает

и наказывает неспроста,

как младенец, легко засыпает

тот счастливец, чья совесть чиста.

Значит, свойственны были ошибки

даже мудрой седой старине…

Не могу я глядеть без улыбки,

Как ты детски спокоен во сне.

Разбежались морщинки лучами…

Будто жизни и нет за плечами…

Безмятежна покоя печать.

Все по старому! Даже ночами

за твои мне грехи отвечать.

 

***

Люди мне ошибок не прощают.
Что же, я учусь держать ответ.
Легкой жизни мне не обещают
телеграммы утренних газет.

Щедрые на праздные приветы,
дни горят, как бабочки в огне.
Никакие добрые приметы
легкой жизни не пророчат мне.

Что могу я знать о легкой жизни?
Разве только из чужих стихов.

Но уж коль гулять, так, хоть на тризне,
я люблю до третьих петухов.

Но летит и светится пороша,
светят огоньки издалека;
но, судьбы моей большая ноша,
все же ты, как перышко, легка.

Пусть я старше, пусть все гуще проседь,
если я посетую — прости,-
пусть ты все весомее, но сбросить
мне тебя труднее, чем нести.

***

Мне жалко радостей ребячьих,
которых больше в мире нет,-
одесских бубликов горячих,
дешевых маковых конфет.

Того волшебного напитка,
что ударял внезапно в нос.
Того целебного избытка
недоумений, сил и слез.

Мне жалко первых вдохновений,
идущих штормом на причал,
необратимости мгновений,
неповторимости начал.

Я буду жить, светло жалея
свой каждый миг, свой каждый путь.
Но если бы явилась фея
и предложила все вернуть…

За сполох чистый, сполох ранний
далеких радостей моих
я не отдам очарований
туманной памяти о них.

 

***

Милые трагедии Шекспира!
Хроники английских королей!
Звон доспехов, ликованье пира,
мрак, и солнце, и разгул страстей.
Спорят благородство и коварство,
вероломство, мудрость и расчет.
И злодей захватывает царство.
И герой в сражение идет.

Эти окровавленные руки,
кубки с ядом, ржавые мечи,
это человеческие муки,
крик души и жалоба в ночи.
Заклинанья и тоска о чуде,
спор с судьбой и беспощадный рок.
это только люди, только люди,
их существования урок.

Неужели и мои тревоги,
груз ошибок и душевных мук
могут обратиться в монологи,
обрести высокий вечный звук?
Неужели и моя забота,
взлеты и падения в пути
могут люто взволновать кого-то,
чью-то душу потрясти?
То, что смутной музыкой звучало,
издали слышнее и видней.
Может, наши участи — начало
для грядущих хроник наших дней.

Солона вода, и хлеб твой горек,
труден путь твой в толщу прошлых лет,
нашего величия историк,
нашего страдания поэт.
Только б ты не допустил ошибки,
полуправды или лжи,
не смешал с гримасами улыбки
и с действительностью миражи.

Человек, живой своей судьбою
ты ему сегодня помоги,
не лукавь и будь самим собою,
не обманывайся и не лги.
Не тверди без толку:
ах как просто!
Ах какая тишь да гладь!
А уж если ты такого роста,
что тебе далеко не видать,
не мешай в событьях разобраться
сильным душам, пламенным сердцам.

Есть многое на свете, друг Горацио,
что и не снилось вашим мудрецам.

 

Березовая роща

Осыпаются листья, в которых

затаился и жил для меня

еле слышный, немолкнущий шорох

отгремевшего майского дня.

Эти самые листья весною,

недоверчивым, вкрадчивым днем,

содрогнуло короткой волною,

опалило внезапным огнем.

И раскаты горячего грома

задержались в прохладной листве…

Я с тех пор в этой роще, как дома,

мы в глубоком и крепком родстве.

Я дымком неосевшим дышала,

прислоняясь к душистым стволам,

и она мне ни в чем не мешала,

все делила со мной пополам.

Утешала меня, как умела,

птичьи споры со мною вела,

умудренно и мерно шумела,

зеленела, ветвилась, росла.

Угощала меня земляникой,

приводила мне в ноги ручей…

И от этой заботы великой

я сдалась и поверила ей.

Был так верен и так бескорыстен

наш немой безусловный союз…

Осыпаются тихие листья.

Молкнет роща, а я остаюсь.

Сокрушительным ветром подуло.

Гром умолк и развеялся дым.

Что ж ты, роща, меня обманула?

Грош цена утешеньям твоим!

Раздаются упреки глухие

наступлению осени в лад…

Осыпаются листья сухие, но стволы нерушимо стоят.

И шумит непреклонно и грозно

их прямая и голая суть:

Невозвратно, напрасно и поздно!

Молодую листву позабудь.

Укрываться от правды — пустое!

Будь ясна, как осенняя тишь,

и решай, облетишь ли с листвою

или твердо, как мы, устоишь.

Нам лукавый обман ненавистен,

утешенья ничтожно малы…

Облетают последние листья, но стоят нерушимо стволы.

 

Грибы

Лес расписан скупой позолотой,
весела и бесстрашна душа,
увлеченная странной заботой,
существующая не спеша.

Синева меж березами брезжит,
и тропинка бежит далеко…
Набирай хоть ведро сыроежек!
Не хочу, это слишком легко.

Лучше пусть ошибусь я с отвычки,
прошлогодний завидя листок.
Лучше пусть я приму за лисички
золотого цветка лепесток.

Не боюсь я такой незадачи.
Он все ближе, решительный час.
Никакие уловки не спрячут
От моих безошибочных глаз

тех чудесных, заветных, желанных,
тех единственных, лучших, моих…
В немудреных и милых обманах
превращений чудесных лесных

я хмелею от счастья, как будто
над мучительно-трудной строкой…
И тогда наступает минута,
тишиной оглушает такой,

будто нет ни обид, ни сомнений,
все загадки земли решены…
И тогда, преклонивши колени
на пороге лесной тишины, 

ощутив, как щемяще и ново,
как доверчиво хочется жить,
белый гриб, как последнее слово,
задыхаясь от счастья, отрыть.

 

***

Стихи должны поэту сниться
по сотне памятных примет.
Как пешеходу в зной — криница,
глухому — утренняя птица,
слепому — утренний рассвет.

Но ты прослыть поэтом вправе,
когда при свете дня и впрямь
поверит мир, как явной яви,
во сне явившимся стихам.

 

Тишина

В тот вечер желуди по крыше
постукивали — щелк да щелк!
И голос твой звучал все тише
и наконец совсем умолк.

Ты молча сел со мною рядом,
ты молча руку в руку взял
и горьким взглядом, тихим взглядом,
всю правду молча рассказал.

И я была душевно рада,
что тишине твоей в ответ
произносить слова не надо,
затем что слов достойных нет.

 

***

Опять хожу по улицам и слышу,
как сердце тяжелеет от раздумья
и как невольно произносят губы
еще родное, ласковое имя.
Опять не то!
Пока еще мы рядом,
превозмогая горький непокой,
твержу упрямо: он такой, как надо,
такой, как ты придумала, такой.

Как должен свет упасть на подоконник?
Что — измениться за окном? Какое
сказать ты должен слово, чтобы сердце
вдруг поняло, что не того хотело.

Еще ты спишь. Но резче и иначе
у окон копошится полумгла.
И девушка уйдет, уже не плача
не понимая, как она могла.

И снова дни бегут прозрачной рощей,
без ручейков, мостков и переходов,
и, умываясь налетевшим снегом,
слепая ночь, ты снова станешь утром

Я все спешу.
Меня на перекрестке
ударом останавливает сердце
Оно как будто бы куда-то рвется.

Оно как будто бы о чем-то шепчет.
Его как будто бы переполняет
горячая, стремительная сила.

Я говорю:
— Товарищи, работа…-
Я говорю:
— Шаги, решенья, планы…-
Я говорю:
— Движенья и улыбки…-
Я спрашиваю:
— Разве это мало?

А сердце отвечает:
— Очень много.
Еще бы одного мне человека,
чтоб губы человечьи говорили,
чтоб голос человеческий звучал.
Чтоб ты мне позволяла, не робея,
к такому человеку приближаться
и слушать за стеною гимнастерки
его большое ласковое сердце.
Ты очень многих очень верно любишь,
но ты недосчиталась одного.

Я опущу глаза и не отвечу:
на миг печаль согреет мне ресницы.
Но ветер их остудит.
Очень прямо
пойду вперед, расталкивая снег.

Начальник на далекой новостройке,
чекист, живущий в городе Ростове,
поэт, который ходит по дорогам,
смеется и выдумывает правду.

Неправда, я люблю из вас кого-то,
люблю до горя, до мечты, до счастья,
так прямо, горячо и непреклонно,
что мы найдем друг друга на земле.

 

***

…И впервые мы проснулись рядом
смутным утром будничного дня.
Синим-синим, тихим-тихим взглядом
ты глядел безмолвно на меня.

Есть минута счастья и печали,
и черты меж них не провести…
Именно об этом мы молчали
первым утром страдного пути.

 

***

Слезу из глаз, как искру из кремня,
хорошим словом высечь — что за диво!
Не в этом дело. Слово — не огниво,
и не слезой людское сердце живо.
Совсем не это мучает меня.Встать на рассвете, на пороге дня,
сказать вперед шагающим:
«Счастливо!»
Отдать им песню, полную порыва,
хранящую, как верная броня,
от слов, звучащих праздно и фальшиво.
Спросить с людей не искры, а огня.

 

Счастье

Да останутся за плечами
иссык-кульские берега,
ослепительными лучами
озаряемые снега,
и вода небывалой сини,
и высокий простор в груди —
да останется все отныне
далеко, далеко позади!
Все, что сказано между нами,
недосказано что у нас…

…Песня мечется меж горами.
Едет, едет герой Манас.
Перевалы,
обвалы,
петли.
Горы встали в свой полный рост.
Он, как сильные люди, приветлив,
он, как сильные люди, прост.
Он здоровается, не знакомясь,
с населеньем своей страны…

Это только играет комуз —
три натянутые струны.
Это только орлиный клекот,
посвист каменных голубей…

И осталось оно далеко,
счастье этих коротких дней.
Счастье маленькое, как птица,
заблудившаяся в пути.
Горы трудные. Утомится.
Не пробьется. Не долетит.
Как же я без него на свете?
Притаилась я, не дыша…

Но летит неустанный ветер
с перевалов твоих, Тянь-Шань,
Разговаривают по-киргизски
им колеблемые листы.
Опьяняющий, терпкий, близкий,
ветер Азии, это ты!
Долети до московских предместий,
нагони меня у моста.
Разве счастье стоит на месте?
Разве может оно отстать?

Я мелодии не забыла.
Едет, едет герой Манас…
Наше счастье чудесной силы,
и оно обгоняет нас.
И пока мы с тобою в печали.
Только счастья не прогляди.
Мы-то думали: за плечами,
а оно уже впереди!

И в осеннее бездорожье,
по пустыне, по вечному льду,
если ты мне помочь не сможешь,
я одна до него дойду!

 

Музыка

Я в комнате той, на диване промятом,
где пахнет мастикой и кленом сухим,
наполненной музыкой и закатом,
дыханием, голосом, смехом твоим.

Я в комнате той,
где смущенно и чинно
стоит у стены, прижимается к ней
чужое разыгранное пианино,
как маленький памятник жизни твоей.
Всей жизни твоей.
До чего же немного!
Неистовый,
жадный,
земной,
молодой,
ты засветло вышел.
Лежала дорога
по вольному полю,
над ясной водой.
Все музыкой было —
взвивался ли ветер,
плескалась ли рыба,
текла ли вода,
и счастье играло в рожок на рассвете,
и в бубен безжалостный била беда.
И сердце твое волновалось, любило,
и в солнечном дождике смеха и слез
все музыкой было,
все музыкой было,
все пело, гремело, летело, рвалось.
И ты,
как присягу,
влюбленно и честно,
почти без дыхания слушал ее.
В победное медное сердце оркестра
как верило бедное сердце твое!
На миг очутиться бы рядом с тобою,
чтоб всей своей силою,
нежностью всей
донять и услышать симфонию боя,
последнюю музыку жизни твоей.
Она загремела,
святая и злая,
и не было звуков над миром грозной.
И, музыки чище и проще не зная,
ты,
раненный в сердце,
склонился пред ней.
Навеки.
И вот уже больше не будет
ни счастья,
ни бед,
ни обид,
ни молвы,
и ласка моя никогда не остудит
горячей, бедовой твоей головы.
Навеки.
Мои опускаются руки.
Мои одинокие руки лежат…
Я в комнате той,
где последние звуки,
как сильные, вечные крылья, дрожат.
Я в комнате той,
у дверей,
у порога,
у нашего прошлого на краю…
Но ты мне оставил так много, так много:
две вольные жизни —
мою и твою.
Но ты мне оставил не жалобу вдовью
мою неуступчивую судьбу,
с ее задыханьями,
жаром,
любовью,
с ночною тревогой, трубящей в трубу.
Позволь мне остаться такой же,
такою,
какою ты некогда обнял меня,
готовою в путь,
непривычной к покою,
как поезда, ждущею встречного дня.
И верить позволь немудреною верой,
что все-таки быть еще счастью
и жить,
как ты научил меня,
полною мерой,
себя не умея беречь и делить.
Всем сердцем и всем существом в человеке,
страстей и порывов своих не тая,
так жить,
чтоб остаться достойной навеки
и жизни
и смерти
такой, как твоя.

***

Над полем медленно и сонно
заката гаснет полоса.
Был день, как томик Стивенсона,
где на обложке паруса.

И мнилось: только этот томик
раскрой — начнутся чудеса…
Но рубленый веселый домик,
детей и женщин голоса…

Но суета, неразбериха,
не оторвешь и полчаса…
А там, глядишь: легко и тихо
в закате плавятся леса…

А там глядишь: уже на травы
ночная падает роса…
И ни чудес тебе, ни славы.
Напрасны храбрость и краса.

Но, может быть, еще мы в силе
и день еще не начался?
…Не трать бессмысленных усилий.
Закрой его. Не порть глаза.

 

Гондольеры