Стихотворения Елены Рубисовой
МАСТЕР
Вся ответственность— в центре круга.
Укрощает дикого льва.
Ни оружия в нем, ни друга.
Высока его голова,
И рука не оскудевает.
— Ведь в цирке никто не знает,
Что лев совсем не ручной.
Только клоун в маске смешной,
Раз услышав звериный рык,
Понял: смерть, в блестящем параде,
Председательствует на эстраде,
— И от жизни сразу отвык.
Но беспечный смеется зритель:
«Этот лев совсем не живой!..»
В центре круга стоит Укротитель
С высоко поднятой головой.
ВЕСЕННЕЕ
Радость жить, это значит – дышать
Полной грудью, как дышит Море,
Ничего не искать, только ждать
Встречной радости в каждом взоре.
Каждый лик чудесен и нов,
Как рукою сняло заботы.
В жилах новая яркая кровь,
В жилах – мед, а тело – как соты.
Под собою не чуешь ты ног,
Как на крыльях, несет тебя радость.
Много ль надо? Хлеба кусок,
И вода, и чудесная сладость, –
Сладость жить. Чудесного ждать
В каждом взоре и каждой песне.
Ничего не искать и не брать,
Только верить, что будет чудесней!
* * *
Ноль разверст за чертой единицы.
Бездна – предел Числа.
Верю больше полету птицы,
Мере ее крыла,
А стиху верю, – если, камнем
В воду брошенным, тронет дно,
Распахнет, касанием пламенным,
В беспредельность окно.
КОРАБЛЬ ПУСТЫНИ
Смирение— игольное ушко,
А я — верблюд, громадный, неуклюжий.
Пройти! Пройти! И станет вдруг легко
И просто там— в раю, что нам присужен.
В песчаном море— желтые валы,
И я один средь них, корабль пустыни.
О Боже, дай пройти! Пусть паруса углы
Лишь воля Кормчего ведет отныне.
Дай стать как нить и погаси заботу,
Чтоб провела привратника рука
Меня сквозь триумфальные ворота
Игольного ушка.
МИРАЖ
Своеволием вспыхнет улыбка,
Своевольем вспенится вино.
Из туманов утренних зыбких
Ожерелье дней сплетено.
А в пустыне размеренным шагом
Караван верблюдов идет
В горизонт, где серебряным флагом
Облаков развернулся полет.
Загорается белое пламя:
Снег миража в живом серебре
В бирюзовой сияет раме
На высокой, далекой горе.
Но суровой верностью веры—
— Нам ли этой пустыней пройти?
Вот, мы сетуем снова без меры
На положенном нам пути.
И вином виноградным терпким
Заливаем огонь небес.
Помоги же верным и крепким
До конца донести Твой крест!
***
Солнце жизни обманчиво— нежность
Умирает, слабый цветок.
Только моря и неба безбрежность,
Только гор надземный чертог,
Только белого снега мерцанье
На утесах, где рядом— смерть,
Лишь вершины— напоминание,
Что за твердью земли— еще твердь.
Что за дном этой жизни черным
Есть другое, звездное дно,
Что в рисунке жизни узорном
В вечность тайное скрыто окно.
Перетрется о камень веревка,
Будет вниз мгновенный полет,
И, как знамени падает древко,
Тело с белой скалы соскользнет.
В том полете, или падении,
Между небом и между землей,
Там не будет места сомненью
И тому, что зовется «мной».
Там последней искрой сознанья
В голубой расселине льда
Вкус узнаю первого знанья,
Вкус соленый слова «прощанье»,
Вкус соленый слова «земля».
***
Черный ворон спел мне песню
О прекрасном райском саде.
В том саду как бархат небо,
Бархат черный.
В том саду как очи звезды—
Речь без звука.
В том саду деревья стройны—
Тополь белый.
У корней, как привиденья,
Реки обернулись.
В том саду росла осина—
Не дрожали листья;
На осине сидя, ворон
Песнь свою пропел мне.
ДУЭЛЬ
Точно в маске— в черных очках
На лице испуганной мыши,
Он скрывался в задних рядах,
Ступал, говорил всех тише.
Недоверчив, всегда обижен,
В переплетах прятался книжных.
Но вырвется вдруг— я знал—
Вперед, обезумевший в гневе,
Страшен пасти клыкастый оскал,
Рев звериный клокочет в чреве:
«Я! Я сам!
Мое! Никому не дам!»
На отмеченном месте моем
Он воссел на пиру всех званых,
Облачен пурпурным плащом,
Говорил, искусный в обманах:
«Я— твой создатель,
Я — твоя цель!»
Лжец и предатель!
ПРОЩАНЬЕ
Колокол бьет на церковной башне высокой.
Дети смеются в саду над рекою широкой.
В праздник одета осени даль золотая.
Утешимся— радостен птицы отлет.
Падают листья,и туч надвигается стая.
Ветер холодный проснулся на горной вершине.
Опускает руки звонарь.
Усталость прядет паутину.
Занавес скоро падет.
В путь готовясь неведомый, дальний,
Друзья, помедлим в сиянье улыбки прощальной!
ПЕЙЗАЖ
Пустырь на углу двух улиц,
Двух асфальтовых темных рек
(— Стикс и Сена), туманом курится
Средь столбов, уличных вех.
На земле осколки стекла, как звезды.
Весь в алмазах, блещет пустырь.
Две реки, неразлучные сестры—
Дни и Ночи— текут в надир.
На столбах объявленья о закрытье театра,
Гдe теперь актеры, короли на миг?
Только бродит память моя, Кассандра,
Средь аллей запыленных книг.
Тонет шаг в асфальтовом улиц омуте,
Тонет в сердце памяти всплеск.
В пустыре (— сквозь окно потемневшей комнаты)
Лишь стеклянных осколков блеск.
1948
ПРЕДИСЛОВИЕ
В лабиринте прибрежных пещер,
На стенах подземных темниц
Вижу я хороводы химер,
Тени странных зверей и птиц.
В этом каменном цирке— актер
И единственный зритель— я.
Голос ветра— трагический хор,
Автор пьесы— судьба моя.
На тяжелых котурнах мечты
Я хожу, сам с собою споря.
Копья скал— подмостки мои,
Бирюзовый занавес— море.
СВИДАНИЕ
Было, кажется, очень больно,
— И сделать ничего нельзя,
Возвращайся тропой окольной,
Здесь чужая легла стезя.
Возвращайся, с судьбой не споря.
За тобою — далекий след.
Впереди где-то бьется море,
А может быть— моря нет.
Был свиданию час назначен.
Высока крутая скала.
День наш короток, вечер мрачен,
И дороги я не нашла.
