Антология женской поэзии

Вадим Крейд: «Просто не хватало лошадиных сил»
С главным редактором самого старого русского журнала беседует немецкий профессор-славист, автор легендарного «Лексикона русской литературы ХХ века» Вольфганг Казак

Вадим Прокопьевич Крейд (Крейденков, род. 1936), поэт, литературовед — главный редактор ведущего журнала русской эмиграции, «Нового Журнала», выходящего с 1942 г. в Нью-Йорке. Учился в Ленинградском университете, с 1974 г. живет в США, где защитил докторскую диссертацию и стал профессором Университета Айовы. В 1993 г. опубликовал в Санкт-Петербурге четвертый сборник стихов «Единорог». В 1995 г. в Москве вышла подготовленная им антология «Вернуться в Россию стихами…», представившая 200 поэтов русской литературной эмиграции. В 1999 г. в Санкт-Петербурге издан его — в соавторстве с Валентиной Синкевич и Дмитрием Бобышевым — «Словарь поэтов русского зарубежья». Мир глобализуется настолько стремительно, что само понятие «эмиграция» скоро тихонько сойдет в архив. Так называемые волны русской эмиграции исчезнут в береговом песке всеобщего «светлого будущего». Сейчас уже язык не повернется назвать выходцев из России, уехавших в поисках лучшей доли на Запад, эмигрантами. Они и сами таковыми себя вряд ли признают и вряд ли когда-нибудь войдут в круг русской эмиграции прошлых лет. Вряд ли станут читать те газеты и журналы, тем более что им доступны в интернете любые другие. И все же издания, затеянные еще первой, не говоря о второй и третьей, волной русских эмигрантов, пока существуют. Они делают свое пусть не слишком громкое и заметное в метрополии, но весьма полезное дело. Примерно та же ситуация и в среде «русских евреев» в Израиле. Трудно представить их внуков, или даже уже — детей, не только читающими, но и говорящими по-русски. Однако пока влияние русскоязычной прессы на земле Обетованной очень велико. Сегодня мы представляем вам два совершенно разных, но в чем-то весьма похожих периодических издания. Одно выходит на русском языке в США, другое — на русском же, но в Израиле. Оба вошли в историю именно русской литературы. Однако первое известно уже десятилетия (а если точнее, то и столетия), а второе же появилось сравнительно недавно.
EL-НГ

К СОЖАЛЕНИЮ, число экземпляров «Нового Журнала», попадающих в Россию, всегда было невелико — и не только до 1985 года, но и сегодня. Между тем издание стоит того, чтобы представить его российским читателям. Его огромная заслуга — в сохранении литературных и духовных ценностей эмигрантов. Расскажите, пожалуйста, о его основателях, о многолетнем редакторе Романе Гуле и о времени вашего редакторства. Что было путеводной нитью, каковы особенности минувших лет издания — и редакторские, и исторические.
— «Новый Журнал» возник как продолжение парижских «Современных записок». Основатели — поэт Михаил Цетлин и писатель Марк Алданов обсуждали свой замысел с Буниным. Его рассказом «Руся» открылся первый номер «Нового Журнала». Отпечатан он был в январе 1942-го, в тяжелейший год мировой войны. Теперь это самый старый журнал в эмиграции, а если вместе с «Современными записками», то старейший русский журнал на свете. Задуман он был как общекультурный, а не только литературный ежеквартальник. Таким и остается теперь, когда уже вышло 224 номера. Это более 70 тысяч страниц, около 6 тысяч публикаций. Между прочим, Алданов хотел дать название «Русский Журнал», был еще вариант названия — «Свобода». Основатели видели смысл эмигрантской культуры только на фоне России и в условиях творческой свободы. Сразу же стали печататься большие писатели — Бунин, Зайцев, Осоргин, Набоков. Пришла плеяда публицистов — Керенский, Вишняк, Георгий Федотов и др. Развернулась публикаторская деятельность, открывшаяся неизвестными стихами Гумилева. Те, кто первым употребил выражение «Серебряный век» — Бердяев, Маковский, Оцуп, — тоже печатались у нас. Авторский список огромный. Это прижизненные или посмертные публикации всего лучшего, что было в диаспоре и многое из наследия Серебряного века: Шестов, Лосский, Франк, Ремизов, Цветаева, Белый, Ходасевич, Гиппиус, Степун и еще очень многие. Свой современный облик журнал обрел при Михаиле Карповиче. Профессор-историк, замечательный публицист, он был редактором 13 лет. При нем в НЖ появились авторы из второй эмиграции.
Ему наследовал Роман Гуль, писатель-прозаик. Говорить о нем — это значит говорить о половине истории журнала. Гуль верил, что является редактором лучшего русского журнала не только за рубежом, но и во всем мире. И пояснял: в СССР журналы остаются несвободными, а из этого следует уровень и качество. В НЖ был дописан эпилог первой эмиграции. Умершего в 1986 году Романа Гуля сменил эмигрант третьей волны писатель Юрий Кашкаров. Российских авторов в кашкаровских томах заметно больше, чем прежде. Я стал редактором в 1995 году, печататься в НЖ начал в 1974-м, а членом редколлегии был с 1987-го. Начав как редактор, я понимал, что НЖ полстолетия формировал литературный процесс в зарубежье, что является уникальной летописью культуры эмиграции, что он сам по себе отдельный феномен русской культуры ХХ века и что журнал был всегда полностью независимым. С этим наследием, в этом ключе я и стремился вести дело, выпустил 29 томов и готовлю тридцатый, посвященный нашему шестидесятилетию.
— Еще несколько слов помимо «Нового Журнала» о взаимоотношении русской литературы в эмиграции и в России и о перспективах. Ведь каждая литература основывается на языке, язык один, русская литература одна независимо от место жительства автора, однако…
— Однако отличия существовали. Музыка русской культуры та же, инструментовка — разная. Одна или две литературы — не праздный вопрос, когда говорим о первой эмиграции. Школа их опыта и творчества — в дореволюционной России. Не зря сказал Георгий Иванов: «Мы жили тогда на планете другой». Первая волна — Гуль, Одоевцева, Терапиано, Яновский, Перелешин, Иваск, Струве, Чиннов, Лидия Алексеева. В восьмидесятые годы они все еще были творчески активны. Уже полвека существовал советский строй, а их душевного строя он не переменил. Различия сглаживаются во второй волне. Великолепный Иван Елагин — стилистически поэт советский, хотя политически антисоветский. Третья волна — все выходцы из СССР. Отличается третья волна от культуры метрополии не столько опытом творчества, сколько опытом жизни, который просвечивает и в их творчестве. Прожить две жизни в пределах одной биологической — может быть, и привилегия, но отчасти и проклятие. Жизнь расколота на «до» и «после отъезда». У многих расколотой и останется. Эмигрантская литература всегда мечтала влиться в общерусскую. Но современная литература — не один огромный фолиант, а четыре книги одной серии, потому что XX век разделил русскую литературу на четыре части: дореволюционная, литература советского периода, эмигрантская и постсоветская. Бывало, что разделен был на части один и тот же писатель. Пример тому Георгий Иванов. Начнешь сравнивать раннего с поздним — два разных поэта, погрузишься глубже — поймешь, что один. Эмигрантская литература еще не закончилась, она будет существовать, возможно, не одно десятилетие. Если вообще сохранятся условия в мире, ведомом недальновидными материалистами.
— Но что нужно для того, чтобы «Новый Журнал» распространялся в России? Можно ли где-то на него подписаться, купить?
— Нужно, чтобы интеллигенция в России жила в достатке. Тогда смогут подписываться. Все экземпляры, которые продаются в Москве или Петербурге, расходятся по цене ниже себестоимости. Для нас это даровые экземпляры, если учесть еще и дороговизну пересылки. Если посылать еще больше даровых экземпляров, то очередной наш номер просто не выйдет. Подписка покрывает часть расходов, остальные средства — за счет друзей журнала, и больше не с кого спрашивать, не у кого просить.
— Тогда я благодарю вас от имени тех, которые могут читать «Новый Журнал» в России, за этот подарок. Он служит и объединению, и выздоровлению русской литературы. Вы мало говорили о себе лично, о вашей жизни в СССР. Вы, поэт второй культуры, отказались от публикаций в советское время. Как вы жили, писали, кто вас читал, что вы читали?
— Любопытно, что вы говорите о второй культуре. Часто мы не знаем, откуда пошел тот или иной термин или выражение. Название «вторая культура» мне легко проследить, откуда оно взялось. Впервые прозвучало оно в 1974 году, в марте или в феврале. У меня взяли интервью на Радио «Свобода» как у только что приехавшего «оттуда». Задавали вопросы о самиздате, и я сказал, что теперь надо говорить не об одном самиздате, потому что возник новый феномен, выходящий за пределы литературы. Это и живопись, и театр, и философия, и мистицизм, и интерес к богословию, и еще многое. Все это питает друг друга, смыкается, пересекается. И вырастает альтернатива официальной культуре. Пусть официальная считается первой культурой. Но явление, о котором я говорю, многоохватно и будет шириться. Оно богато смыслом, жизненная энергия за ним, а не за идеологизированной культурой. Назовем это новое явление «второй культурой», но может статься, она сделается первой еще при нашей жизни. Отсюда и пошло выражение «вторая культура» как обобщение и название движения, реализовавшего себя в семидесятых. Жил я полностью в этой атмосфере, читал самиздат, писал без расчета на публикации, встречался с себе подобными, видел картины художников, которые не выставлялись, слушал поэтов, которые не печатались, разговаривал с творческими людьми, которые не сотрудничали с властью. На хлеб зарабатывал, как и другие люди моего круга, — работая грузчиком, слесарем, шкипером на шаланде, сторожем. Нуждался, но это было достойнее, чем идеологически служить режиму, подпитывая его «первую культуру».
— Спасибо за этот взгляд в прошлое. Он для многих нов. Вы давно живете в США. Вы поэт, филолог, редактор. Расскажите о самом положительном, что вы пережили в каждой из этих творческих сфер.
— Редактору большого эмигрантского журнала открывается возможность наблюдать литературный процесс с уникальной точки зрения. Через мои руки прошли тысячи рукописей. То, что попало в печать, — это верхушка айсберга. Редактор видит айсберг целиком. Рукопись читается, когда она еще горячая. Свежий номер — это готовый продукт, всегда немножко залежавшийся (в редакции, у корректора, в типографии, на почте при рассылке). Редактор проходит через завалы сырья, выбирает, составляет номер, является его первым читателем, знает, что есть что в литературном пейзаже. Это знание обогащается живыми контактами с авторами, что тоже немало. Положительное в этом опыте — знание литературы изнутри, то есть знание в сопричастности. Знакомишься, конечно, большей частью с эмигрантской литературой, но в какой-то степени и с российской, не соблазнившейся вестернизацией, криком моды.
Как филолога, историка литературы меня притягивают две темы и увлекают два подхода. Темы — Серебряный век и эмиграция, а подходы — панорамность взгляда и открытие неизвестных произведений и забытых имен. Обе темы, когда я начал заниматься ими, давали колоссальную возможность, потому что к этой золотоносной жиле я прикоснулся в числе первых, а к некоторым ее ответвлениям — вообще первым. Был избыток замыслов, просто не хватало лошадиных сил в моем двигателе, чтобы осуществить все задуманное. Важно знать, чего искать, и тогда являются находки: неизвестные стихи Гумилева и мемуары о нем, более ста неизвестных стихотворений Бальмонта, «Книга о последнем царствовании» Георгия Иванова, великий роман Алексея Скалдина, писателя Серебряного века, «Странствия и приключения Никодима Старшаго», целый сборник стихов, никогда не издававшийся, другого поэта и писателя Серебряного века Александра Кондратьева, его же волшебная повесть «Сны», которую я напечатал в «Новом Журнале», и другое. Результатом панорамного подхода были такие книги, как «Воспоминания о Серебряном веке», «Дальние берега. Портреты писателей эмиграции» или недавняя «Русские поэты Китая», готова антология «Русские поэты Америки».
— Какое место занимает лирика, ваша лирика, в жизни? Вы назвали антологию эмигрантской поэзии, ставшую в России очень популярной, строкой из стихотворения Георгия Иванова, которого вы и издавали. А вам удалось вернуться в Россию — стихами? Вас же печатают.
— О месте поэзии в жизни точно сказал Тютчев: «Как верим верою живою, // Как сердцу радостно светло, // Как бы эфирною струею // По жилам небо протекло!» В поэзии может сверкнуть тайна бытия и можно почувствовать психологический выход от быта к бытию. У сознания есть уровни. То, что для одного — поэзия, для другого — просто словеса. До своего отъезда в 1973 году я в России не печатался, теперь печатаюсь. А вернулся ли стихами? Печататься — еще не значит вернуться. Как сказал эмигрантский поэт Глеб Глинка: «В поэзии я знаю толк, // Но не судья своим твореньям…»
— Из факта, что вы попросили поэтессу Валентину Синкевич написать для вашего Словаря статьи о второй эмиграции, видно, что изданный ею ежегодный альманах «Встречи» для вас не конкуренция, но уважаемый другой печатный орган эмиграции. Вы и сами там регулярно печатаетесь.
— Когда я предложил Валентине Синкевич написать для «Словаря поэтов русского зарубежья» о второй эмиграции, я видел, что лучшего знатока второй волны не найти. А «Встречи», которые Валентина Алексеевна издает уже четверть века, соперничать с «Новым Журналом» не могут. Ее альманах посвящен поэзии, а наш журнал общекультурного характера: повести, рассказы, мемуары, эссеистика, архивные материалы, историко-литературные исследования, рецензии, конечно, и стихи. У нас печатаются, кроме поэтов, литературоведы, историки, политологи, искусствоведы, философы. В отборе стихотворений для публикации мы не совпадаем, подходы разные. Некоторых поэтов я переадресовывал во «Встречи». Подход у Валентины Алексеевны по сравнению с нашим более толерантный. То, что встречается во «Встречах», не всегда годится нам.
— Я знаю, что ваша жена Вера вам как редактору верный помощник. Может быть, завершим беседу несколькими словами о тех, кто поддерживает вас и вместе с вами высокий уровень «Нового Журнала».
— У нас есть редколлегия и круг друзей, объединенных в корпорацию «Нового Журнала». Вера Васильевна Крейд входит в корпорацию и много делает для журнала добровольно. Гонораров «Новый Журнал» не в состоянии платить. «Мы были бедны — потому и выжили», — говорил Роман Гуль. Друзья журнала свой вклад вносят бескорыстно и добровольно. Среди друзей журнала — талантливый эссеист Аркадий Небольсин, историк князь Алексей Щербатов. А среди членов редколлегии, например, художник и прозаик Сергей Голлербах; историк, сотрудник «Нового Журнала» с пятидесятых годов Марк Раев; доктор филологических наук Анатолий Либерман, который ведет постоянную критико-библиографическую рубрику «Книги, присланные в редакцию». В разные времена в редколлегию входили выдающиеся люди эмигрантской культуры — например, поэт Игорь Чиннов, профессор Гарвардского университета Всеволод Сечкарев, социолог с мировым именем Николай Тимашев, лучший прозаик второй эмиграции Леонид Ржевский. Участие всех этих и еще других талантливых людей помогало нам оставаться на том уровне, который с самого начала, шестьдесят лет назад, был задан основателями «Нового Журнала».
— От имени всех читателей благодарю за этот обзор. Из ваших слов видно, что вы душой и разумом служите «Новому Журналу». Такие редакторы бывают и на родине — и такими людьми, как вы, восстанавливается независимая русская культура.