КВАДРАТ
Нас было четверо в миру, —
Квадрат законченности строгой.
Мы были включены в игру
Какой-то плоскости отлогой,
Где каждый был и центр, и край,
И треугольник, и звучанье
Летящего в высокий рай
В ночи воздвигнутого зданья.
Но случай между нами рвал
Геометрические узы:
Мы превращались в круг, овал
И катет без гипотенузы.
Ив глубь оконного стекла,
Как пузыри дождя, мы плыли,
А сзади музыка текла
Косым столбом дорожной пыли.
Быть может, лопаясь, пузырь
Сладчайше пел… Быть может, где-то
От капли запевал снегирь
И в луже голубело лето…
А мы соединялись вмиг —
В угаре, в мире, в лире, в споре,
В бреду несотворенных книг,
В стеклянном зайчике на шторе,
В нечаянном ночном стихе,
Плеснувшем золотое знамя,
Во всей чудесной чепухе,
Которая зовется Нами
И строит, строит в пустоте
На грани сумрака и света,
Всегда не так, не ту, не те,
Не то, но — бесконечно — Это.
ШВЕЙЦАРСКИЕ ГОРЫ
Кто знает имена швейцарских гор?
Шрек-Хорн — Рог Ужаса и Финстер-Хорн —
Рог Мрака… В остром клобуке — Монах.
Так их прозвал в веках народный страх.
Направо — Ужас. Мрак стоит налево.
А юная, вся розовая Дева,
Лежит Юнгфрау в солнечных лучах,
С изогнутым бедром Венеры горной,
И лыжник — муравей земной и черный —
Скользит влюбленно на ее плечах.
И три горы дрожат в подземном гневе
И, хмуря складки сивых ледников,
Грозят из-под нависших облаков
Своей самозабвенно спящей Деве.
Но та, лукавая, других страшней:
Притворно неподвижна и невинна,
Она хранит опасные лавины
Под нежной сетью голубых теней.
Распахивает пропасти под снегом
И с вкрадчиво ползущею пургой
Играет в смерть, следя, как тот, другой,
Ускоренным себя пьянит разбегом…
Я наведу бинокль и в нем увижу
Морщины трещин, старый черный лед,
Потерянную крошечную лыжу
И в небе — опоздавший вертолет.
Он не найдет… Так, может быть, и лучше…
Летит пурга на снеговых волнах,
И засыпают, зарываясь в тучи,
Рог Ужаса, Рог Мрака и Монах.
ЕЛИСЕЙСКИЕ ПОЛЯ
Цветку скажи: Прости, жалею. И на лилею Нам укажи.
А. С. Пушкин
Две случайных строки Так беспечно легки,
Продолженья не будет у них:
«На лицейских пирах…
В Елисейских полях…»
Это ветер пропел и затих.
Но слова не придут,
Притаились и ждут,
Чтобы струны им были даны,
Только нет их для слов,
Для иных берегов,
Нет стихов не для нашей луны.
Как сказать я смогу,
Что на том берегу
Стикса… Леты… быть может, Невы,
Где и времени нет,
Где зеленый рассвет
Заблудился в разливах травы,
Между древних олив
И михайловских ив,
В высоте, в глубине, вдалеке,
В лирной музыке чащ, —
Треуголка и плащ,
И лилея и роза в руке?..
Ни о чем не скажу…
Выхожу на межу
Царскосельских аллей —
Елисейских полей…
ВСЕ, МОЖЕТ БЫТЬ, ТОЛЬКО ПРИСНИЛОСЬ…
Мое предзакатное счастье, — большой предвечерний покой!
Раскрыты зеленые ставни над светлой чужою рекой,
И барки чужие проходят, и призрачный груз невесом,
И легок, среди декораций, мой маленький карточный дом.
Все, может быть, только приснилось: дорога, туман, тополя,
Печаль неудавшейся встречи, и дождь, и вот эта земля,
Которая тоже уходит, которой не будет сейчас,
И мой человеческий, бедный, неправдоподобный рассказ.
РОЗА
Его памяти
На его груди лежала роза.
Им двоим один сужден конец.
Я совсем не Mater Dolorosa,
Я оруженосец и близнец.
Он, уснувший тихо и безвольно,
Белоснежный, странно молодой,
Понимал в гробу, что мне довольно
Этой жизни, для него пустой.
Понимая, повернул нарочно
Голову чуть вбок, лицом ко мне,
Словно говорил: «Мы рядом ночью,
На рассвете, наяву, во сне.:.»
Серебрились легкие ресницы,
Скрыв глаза, но видел он сквозь них.
От него ничто не утаится,
Каждый шаг мой знает, каждый стих.
Я— близнец, не Mater Dolorosa,
Мне не страшен близкий гул огня.
Я заплачу лишь о том, что роза
С ним сгорит сегодня, а не я.
19 февраля 1975 Берн
АТЛАНТИДА
Сейчас — «старье», а завтра — «старина».
Сейчас не нужно — завтра драгоценно.
И Атлантида вдруг с морского дна
Всплывет наверх, по-книжному нетленна.
И мы преображенными войдем
В стоглавый том, где зазвучим фальшиво.
Кто сможет нас узнать, когда умрем?
Сумеет выслушать, пока мы живы?
Небрежно говорят о стариках:
«Отжившие! Вот будь они моложе…»
А наша память в крепких сундуках
Сокровища хранит, но для кого же?
Но для чего?..
Темно морское дно —
Ни проблеска, ни плеска, ни движенья.
Когда-нибудь поднимется оно,
Искажено в чужом воображенье.
Подходит близко двадцать первый век,
Дорога к изысканиям готова!
Гробокопатели библиотек
Начнут вздыхать, ища живого слова
В разрозненной, бесцветной скорлупе
Записок и заметок, что когда-то
Легли в архив, не угодив толпе,
Запутав факты, передвинув даты.
А слова нет! Упущена пора,
Когда оно само просилось в души,
Но были плотно замкнуты вчера
Глухие человеческие уши.
Лишь в белой ночи, в мраморе, в зиме,
Закутанной в снега, как в плащ из меха,
В глубокой театральной полутьме
Останется бродить и реять эхо,
Как будто распахнулись сундуки,
Открылись тайники воспоминаний,
И жемчуга словесные, лепки,
У невских берегов шуршат в тумане.
И в медленном круженье белых пург,
Где чудится сквозь ветер бой курантов,
Та Тень, тот Дух, чье имя — Петербург,
Не сможет не узнать своих атлантов.
ТЕМПЕРАТУРА СОРОК
Когда температура сорок
И первобытный дремлет мрак,
Когда никто тебе не дорог
И безразличны друг и враг,
Тогда из сонного качанья
Слова прийти к тебе должны
О запевающем молчаньи,
О расцветаньи тишины.
И ты, в бреду, дойдешь до сути,
Горя, прозреешь и поймешь
С сороковой ступени ртути
Свою пророческую дрожь.
Не уступай беззвучной бездне,
Не падай на глухое дно,
Но в темном хаосе болезни
Найди сокрытое зерно
И рассеки одним ударом,
Пока ступень раскалена,
Пока твоим согрета жаром
Чешуйка малого зерна,
Пока в неповторимом зове,
Томленье озарив твое,
Из тайников кипящей крови Встает иное бытие…
ПОЧТИ…
Поэт на языке богов
Почти коснулся откровенья.
Но нет морей без берегов,
Полета без сопротивленья.
И слова нет, как ни зови
Его из глубины сознанья,
Для абсолютности любви,
Для беспредельности страданья.
* * *
У кого бессонница,
У кого любовница,
А кому все помнится
Боевая конница,
А у тех по комнате
Мысли, что паломницы,
Черные и белые,
Бродят до зари.
В окна помертвелые
Смотрят фонари.
Молится И мается
Род людской.
Это называется —
Ночь. Покой.
1933
ХРАНИТЕЛЬНИЦА ХИМЕР
Вадиму Перельмутеру
Есть женщина, заброшенная в небо
Огромным городом. Живет одна,
В высокой башне… Эту долю мне бы!
Но почему-то ей она дана.
Каморка служит и дуплом, и домом,
А глубоко внизу…
Но с давних пор
Был для нее ненужным, незнакомым
Парижской Богоматери собор.
Его воспели и поют доныне,
Но никогда наверх не доходил
Органный гул, гудение латыни
И перезвон серебряных кадил.
Да, готика… Но ей-то что за дело
До готики… Куда ни повернись,
Грозят, ощерясь, каменные стрелы
И ящуры по сводам лезут ввысь.
Бьюсь об заклад: пожалуй, в мире целом
Днем с фонарем подобной не найти,
Чтобы сидеть в углу оледенелом
И службу необычную нести.
Церковный воздух древностью пропитан
И серой скукой. Но другим в пример
Ей дал Париж официальный титул
«Хранительницы демонов-химер».
За малый грош, за пенсию, за право
На утлую кровать и связку дров
Она живет, своей не зная славы,
Среди полудраконов, полульвов.
С ней по соседству, за дубовой дверью,
Над бездною балкон повис гнездом.
В нем хоботы, и чешуя, и перья,
И клювы, и клыки… На Божий дом
Уселись фантастические птицы.
Она привыкла им служить с утра:
Почистит, поскребет и не боится
Ополоснуть водою из ведра.
Я не желаю гибели старухе,
Пусть воду льет — химер не протрезвить:
К ней не сойдут ни демоны, ни духи,
С ней ангелы не станут говорить.
Зато с поэтами другое дело,
Возможности поэтов велики.
Фантазии, не знающей предела,
Доступны все глухие тайники,
И мне легко, своим путем — незримым, —
Проникнуть в башню и открыть ту дверь,
Откуда ночь ворвется черным дымом,
И каменный навстречу выйдет зверь.
Он поведет меня по всем притворам, —
Такой прогулки поджидал давно, —
И мы вдвоем надышимся собором,
Куда ему входить запрещено.
Сверкнет луна, катясь гигантским шаром
В гнездо химер, и белой станет ночь,
И камни оживут. Ведь я недаром
Сюда пришла прикованным помочь.
— Летим! — скажу, и, повинуясь зову,
Стуча хвостом и чешуей звеня,
Они ответят, что давно готовы
Уйти в потоках лунного огня…
Что ж та, другая, с примусом на полке,
С копилкой, где монеты сочтены,
В окне законопатившая щелки,
Чтобы не видеть неба и луны?..
Нагрянут завтра невзначай туристы,
Ведь ей химер показывать должно.
О, ужас! На балконе пусто, чисто
И неизвестно кем подметено!
Поняв с досадой, что входную плату
Собор не будет возмещать назад,
Нацелят гости фотоаппараты
На плиты опустевших балюстрад…
А мы летим… И, звезды обгоняя,
В глубокой синеве небесных сфер,
Я белый рой веду, еще не зная,
Что становлюсь химерой для химер.
1973
Берн
