***
Громоздятся над стенами стены,
Заводные летят поезда,
Бредят ночью над пепельной Сеной
Заблудившихся зданий стада.
То бессонница, то вдохновенье…
На рассвете — и слабость, и дрожь.
Соблазнительного песнопенья
В красоту превращенная ложь.
И в оковах последнего плена Сокровенная жажда Суда.
— Скоро ль к мертвому сердцу вселенной Просочится живая вода?
***
Сквозная южная сосна
Над полем вянущей лаванды,
А рядом — низкая стена
Времен Приама и Кассандры,
С нее сползает купина
И горько зноен ветер жадный.
Не видно моря. Облака
На небе выцветшем застыли.
Кустарник пощипать слегка
Пришла коза из древней были,
Шерсть цвета темного песка,
Библейской драгоценной пыли.
Здесь остаюсь на целый день,
Пьяна сладчайшим тонким хмелем.
О эта глушь и эта лень,
Июля белые недели,
Скуднейшая оливы тень
И золотой загар на теле.
***
От счастья стихов не пишут
И славы не ищут земной,
И сдавленной грудью не дышат
Предчувствием жизни иной.
Не плачут весной на рассвете,
Страстей покидая плен,
А спят, прикорнув, как дети,
У чьих-то спокойных колен.
***
Тогда чернели кипарисы
За монастырскою стеной
И зной июльский, белый зной
Лился из раскаленной выси.
И старый лодочник стоял,
Гребя с улыбкой безучастной, —
Не первой пары лепет страстный
Он за спиною услыхал.
В его морщинистых руках
Весло покорное скользило.
А море пело и грозило
В давно сожженных берегах.
Невыносимый полдня жар
Мешался с вкусом поцелуя,
Ресницы жадные, ликуя,
Скрывали тлеющий пожар.
И лишь в последней глубине
Пел тайный голос о разлуке, —
О смерти, гибели и муке,
О долгожданной тишине.
***
Глубокий обморок души:
Недели скуки, мертвой лени.
Подернут дымкой, мир лежит,
Бесшумные проходят тени.
И засыпаешь наяву,
На вялые роняя руки
Свою усталую главу.
Ни гнева, ни любви, ни муки.
И только иногда, во сне,
Мечта о небывалой жизни, —
О дальней, дальней стороне,
О незаслуженной отчизне.
* * *
Я тебя никогда не встречала,
Яне знаю — ты был или есть;
Знаю только: сдвигаешь ты скалы,
Мысли тайные можешь прочесть.
За меня, за мое воскресенье
Ты положишь и душу и плоть.
Знаю, любишь меня, как мученье,
Что святым посылает Господь.
Мой последний оплот и ограда,
Рвусь к тебе, врачевателю ран.
Бесноватую Иродиаду
Ты один исцелишь, Иоанн.
***
Мне этой жизни слишком мало! —
Лишь раз родиться, раз любить,
На миг откинуть покрывало:
Взглянуть, вздохнуть и опочить;
И лишь в чужом воспоминанье
Еще немного тусклых лет
Застыть неверным очертаньем —
Неверным перечнем примет,
И чувствовать: тебя б хватило
На много жизней и судеб.
Так сердцу пламенному милы
Земная боль, и страсть, и хлеб.
***
Остановка в пути. Тишина.
Или поезд наш в поле забыли?
Или снова отсрочка дана?
О, как много мучительных «или»!
По откосам ромашки цветут,
Много птиц, как когда-то в ковчеге…
Может быть, уцелеем мы туг,
И колеса крестьянской телеги
Повезут по зеленой меже
На окраину гнева и мести,
Если только не поздно уже
И не ждет за околицей вестник.
***
Исхоженные рытвины твои,
Проселочная робкая дорога,
Пучки травы, причуды колеи,
Мне дороги неспешностью пологой.
Ведь сохраниться только тут могли
Сарайчики, впадающие в детство,
И с ними лица — чудо той земли,
Прадедушкино пышное наследство.
Она расскажет мне, под птичий гам,
Про перелетов строгие уроки,
И мы разделим с нею пополам
Все страхи остающихся, все вздохи.
И легкий лист на руку упадет —
Ее слеза закатно-золотая,
И будет легче мне идти вперед,
По выбоинам бережно ступая.
***
Твой чекан, былая Россия,
Нам тобою в награду дан.
Мы — не ветви твои сухие,
Мы — дички для заморских стран.
Искалеченных пересадили,
А иное пошло на слом.
Но среди чужеземной пыли —
В каждой почке тебя несем.
Пусть отростков от нас не будет,
Пусть загадка мы тут для всех —
Вечность верных щадит, не судит
За святого упорства грех.
