***
Девятнадцатый век кружевной.
Детский праздник. Шопен за стеной.
Колокольчик звенит в коридоре.
Наконец-то компания в сборе.
Кроме Вари, конечно. И Бори…
Но об этом не стоит сейчас.
Оба умерли в марте от кори –
даже доктор Покровский не спас.
Но сегодня не будем об этом.
На столе пироги и конфеты,
упирается солнце в букет,
отражает наряды паркет.
Как похожи на ангелов дети!
Эти пальчики, плечики эти…
И ведут себя ангельски-чинно –
не хватает лишь крыльев на спинах.
Столько важности в их разговоре:
«Варя – точно в раю! А вот Боря…
Он своей гувернантке грубил!
Он Наташину куклу разбил!
Взял – и палкой нарочно ударил!»
Но сегодня о Боре, и Варе,
и о кукле разбитой – не надо.
Пахнет розами и шоколадом.
Над столом проплывает поднос.
«Как Серёженька за год подрос!»
«Именинница – певчая птичка!
Что за локоны, что за реснички!
Только надо поправить ей бант».
«Как танцует кухаркина Женя!
Сколько грации в каждом движеньи!
У неё, безусловно, талант.
Право, это растет балерина».
«Что-то Петя моргает невинно…»
«Это очень печальный сигнал:
несомненно, он что-то сломал!»
Глазки светятся, бьются сердечки.
Тень каштана на кафельной печке.
Девятнадцатый век кружевной.
Пахнет совестью. Пахнет виной.
Он побудет ещё. Он – продлится.
Может, даже слегка засидится.
И закончится страшной войной.
А потом… И тюрьма, и сума.
И чужбина, и срам, и разруха.
Кто из этих девчушек – старуха,
та, что будет ходить по домам?
Вверх и вниз. Вверх и вниз по ступеням
с несходящей улыбкой терпенья.
Оббивать за порогом порог,
отбывать за уроком урок.
Выплывая на миг из дремоты,
Девятнадцатый век кружевной.
Детский праздник. Шопен за стеной.
Колокольчик звенит в коридоре.
Наконец-то компания в сборе.
Кроме Вари, конечно. И Бори…
Но об этом не стоит сейчас.
Оба умерли в марте от кори –
даже доктор Покровский не спас.
Но сегодня не будем об этом.
На столе пироги и конфеты,
упирается солнце в букет,
отражает наряды паркет.
Как похожи на ангелов дети!
Эти пальчики, плечики эти…
И ведут себя ангельски-чинно –
не хватает лишь крыльев на спинах.
Столько важности в их разговоре:
«Варя – точно в раю! А вот Боря…
Он своей гувернантке грубил!
Он Наташину куклу разбил!
Взял – и палкой нарочно ударил!»
Но сегодня о Боре, и Варе,
и о кукле разбитой – не надо.
Пахнет розами и шоколадом.
Над столом проплывает поднос.
«Как Серёженька за год подрос!»
«Именинница – певчая птичка!
Что за локоны, что за реснички!
Только надо поправить ей бант».
«Как танцует кухаркина Женя!
Сколько грации в каждом движеньи!
У неё, безусловно, талант.
Право, это растет балерина».
«Что-то Петя моргает невинно…»
«Это очень печальный сигнал:
несомненно, он что-то сломал!»
Глазки светятся, бьются сердечки.
Тень каштана на кафельной печке.
Девятнадцатый век кружевной.
Пахнет совестью. Пахнет виной.
Он побудет ещё. Он – продлится.
Может, даже слегка засидится.
И закончится страшной войной.
А потом… И тюрьма, и сума.
И чужбина, и срам, и разруха.
Кто из этих девчушек – старуха,
та, что будет ходить по домам?
Вверх и вниз. Вверх и вниз по ступеням
с несходящей улыбкой терпенья.
Оббивать за порогом порог,
отбывать за уроком урок.
Выплывая на миг из дремоты,
тыкать пальцем в трухлявые ноты,
по которым училась сама.
Будет угол за шкафом снимать
у кухаркиной Жени в подвале,
зябко ёжиться в штопаной шали.
И варить себе суп овощной
в настороженной кухне ночной.
И, от каждого скрипа бледнея,
мыть над миской облупленной шею.
Тараканов бояться, мышей,
и собак, и соседских мужей,
привидений, скулящих в сортире…
В этой, хором храпящей квартире,
в этом мире – остаться одной,
с черепашьей пугливой спиной
и болотной печалью во взгляде!
Бога ради!
За что ей, за что
семенить в этом чёрном пальто,
в чёрствой шляпке с увядшим цветком
вверх и вниз по бульвару пешком?!
В полотняном столетнем портфеле –
«Бах», которого мыши подъели,
рваный «Черни», гнилой «Диабелли».
Пуще ада боясь богадельни –
каждый день, каждый час воевать,
за скрипучую эту кровать,
за яйцо, за стакан молока…
по которым училась сама.
Будет угол за шкафом снимать
у кухаркиной Жени в подвале,
зябко ёжиться в штопаной шали.
И варить себе суп овощной
в настороженной кухне ночной.
И, от каждого скрипа бледнея,
мыть над миской облупленной шею.
Тараканов бояться, мышей,
и собак, и соседских мужей,
привидений, скулящих в сортире…
В этой, хором храпящей квартире,
в этом мире – остаться одной,
с черепашьей пугливой спиной
и болотной печалью во взгляде!
Бога ради!
За что ей, за что
семенить в этом чёрном пальто,
в чёрствой шляпке с увядшим цветком
вверх и вниз по бульвару пешком?!
В полотняном столетнем портфеле –
«Бах», которого мыши подъели,
рваный «Черни», гнилой «Диабелли».
Пуще ада боясь богадельни –
каждый день, каждый час воевать,
за скрипучую эту кровать,
за яйцо, за стакан молока…
Только это – потом. А пока –
убывает на блюде черешня.
Вечереет легко и неспешно.
Барабанит медведь заводной
и баском нехорошим смеётся.
Может, как-нибудь всё обойдётся?
Девятнадцатый век кружевной.
Пахнет оперой, пахнет весной,
пахнет радостью, пахнет духами,
пахнет книгами, пахнет стихами,
чьим-то равенством, чьей-то свободой,
и мышами – от чёрного хода,
и немного – прокисшими щами,
из шкафов – дорогими вещами,
табаком из нарядной гостиной
и прокравшейся в дом скарлатиной.
убывает на блюде черешня.
Вечереет легко и неспешно.
Барабанит медведь заводной
и баском нехорошим смеётся.
Может, как-нибудь всё обойдётся?
Девятнадцатый век кружевной.
Пахнет оперой, пахнет весной,
пахнет радостью, пахнет духами,
пахнет книгами, пахнет стихами,
чьим-то равенством, чьей-то свободой,
и мышами – от чёрного хода,
и немного – прокисшими щами,
из шкафов – дорогими вещами,
табаком из нарядной гостиной
и прокравшейся в дом скарлатиной.
***
В той заводи скромной, где плакалось вербам cветло,
где бухало глухо о лодку гнилую весло,
и солнце к зениту уверенно шло, но не жгло –
скорее жалело, –
три тоненьких тела лежали вразброс, голова к голове,
на синей подстилке, а рядом, в болотной траве,
лягушка кряхтела.
Три школьницы-нимфы, три юности, три красоты,
этюдник и платья свои побросав под кусты
прибрежной ракиты,
укрылись от мира. И шарило солнце в тени,
где вслух – то смеясь, то печалясь – читали они
роман знаменитый.
И вяло стучало весло о притопленный борт,
и глинистый берег был влажно-прохладен и твёрд
под синей подстилкой.
Три нежные чёлки, три гладких светящихся лба
и луч, сторожащий пугливый, как бабочка, бант
на тёмном затылке.
Кто буквой, кто точкой – садилась на лист мошкара.
Так терпко, так тонко кувшинками пахла жара!
И хлюпала робко,
к ногам их босым подползти не решаясь, вода.
И пятилась тихо, к осоке, на дно, в никуда
безвольная тропка.
Три девочки-школьницы, ставшие взрослыми вдруг.
И жизнь перед ними в то утро открылась, как луг –
пустынно, пространно.
Три рыбки в ажурной тени, как в рыбацкой сети…
В тот день и решила их, видно, судьба развести
в три Будущих странных.
Над ними стояла безмерным шатром благодать.
Трава не шуршала, от ветра не морщилась гладь,
и время не шло – только бухало глухо весло
лодчонки забытой.
Им общая радость была для прощанья дана:
и заводь, и книга, и даже подстилка одна.
Три счастья,
три дара,
три Мастера,
три Маргариты.
где бухало глухо о лодку гнилую весло,
и солнце к зениту уверенно шло, но не жгло –
скорее жалело, –
три тоненьких тела лежали вразброс, голова к голове,
на синей подстилке, а рядом, в болотной траве,
лягушка кряхтела.
Три школьницы-нимфы, три юности, три красоты,
этюдник и платья свои побросав под кусты
прибрежной ракиты,
укрылись от мира. И шарило солнце в тени,
где вслух – то смеясь, то печалясь – читали они
роман знаменитый.
И вяло стучало весло о притопленный борт,
и глинистый берег был влажно-прохладен и твёрд
под синей подстилкой.
Три нежные чёлки, три гладких светящихся лба
и луч, сторожащий пугливый, как бабочка, бант
на тёмном затылке.
Кто буквой, кто точкой – садилась на лист мошкара.
Так терпко, так тонко кувшинками пахла жара!
И хлюпала робко,
к ногам их босым подползти не решаясь, вода.
И пятилась тихо, к осоке, на дно, в никуда
безвольная тропка.
Три девочки-школьницы, ставшие взрослыми вдруг.
И жизнь перед ними в то утро открылась, как луг –
пустынно, пространно.
Три рыбки в ажурной тени, как в рыбацкой сети…
В тот день и решила их, видно, судьба развести
в три Будущих странных.
Над ними стояла безмерным шатром благодать.
Трава не шуршала, от ветра не морщилась гладь,
и время не шло – только бухало глухо весло
лодчонки забытой.
Им общая радость была для прощанья дана:
и заводь, и книга, и даже подстилка одна.
Три счастья,
три дара,
три Мастера,
три Маргариты.
***
Это место я считала раем.
Белый дом, веранда голубая…
Там росли смородина и вишня.
Там сквозь стену хлева было слышно,
как молчит корова в тишине,
как свинья рокочет благодушно.
Никогда там не бывало мне
скучно.
Боже, как я счастлива была!
Там жужжало солнце, как пчела,
заблудившаяся в буйной кроне.
Там сочилось время, как смола,
по стволам
и капало в ладони.
Для меня вьюнки плели венки,
пауки вязали мне платки.
Всё вокруг тянулось мне навстречу,
клало мне доверчиво на плечи
колоски, метёлки и цветки.
Кланяясь направо и налево
тонким травам, выросшим до неба,
выходила я, как королева,
из-за хлева.
С царственной улыбкой на устах,
в выгоревших розовых трусах.
Яблоки в траве переступая,
по земле сырой и мягкой шла я –
маленькая, толстая, босая,
с жёлтою пыльцою на носу.
Там дышалось и спалось блаженно,
там надёжно пахло хлебом, сеном.
Кто-то вдалеке точил косу.
***
Когда осенними ночами
текут печальными ручьями
густые долгие стихи –
не стоит падать на колени:
в придонном золотом свеченьи
напрасно жадная рука
снуёт по бархату песка,
дрожа, прочёсывает тину.
Ни медячка, ни светлячка…
В обсидиановых глубинах
лишь тени волн, лишь тени рыб.
Крутой размашистый изгиб
нацелен мимо, в гущу ночи.
Напрасно рукава промочит
тот, кто надеется в горсти
звезду упавшую спасти.
Когда печальными ночами
сплошными долгими ручьями…
В обсидиановой воде,
в обсидиановом нигде
ловить мерцающее слово –
ненужный, бесполезный труд.
Стихи осенние текут.
Текут. И смысла нет иного.
текут печальными ручьями
густые долгие стихи –
не стоит падать на колени:
в придонном золотом свеченьи
напрасно жадная рука
снуёт по бархату песка,
дрожа, прочёсывает тину.
Ни медячка, ни светлячка…
В обсидиановых глубинах
лишь тени волн, лишь тени рыб.
Крутой размашистый изгиб
нацелен мимо, в гущу ночи.
Напрасно рукава промочит
тот, кто надеется в горсти
звезду упавшую спасти.
Когда печальными ночами
сплошными долгими ручьями…
В обсидиановой воде,
в обсидиановом нигде
ловить мерцающее слово –
ненужный, бесполезный труд.
Стихи осенние текут.
Текут. И смысла нет иного.
***
На широком пустом дворе
дорассветные крики ворон,
полные наглой горечи,
разбудили недоброе утро.
Утро в несвежем белье,
хмуро бряцая ключами,
к дальним сараям идёт.
Сейчас оно выпустит осень.
дорассветные крики ворон,
полные наглой горечи,
разбудили недоброе утро.
Утро в несвежем белье,
хмуро бряцая ключами,
к дальним сараям идёт.
Сейчас оно выпустит осень.
Колыбельная
Задремавшие яблоки падают с веток в траву.
Пахнет вымытым полом. Полынью. Вареньем горячим.
И тепло, будто летом. Но всё-таки как-то иначе.
В тишине громыхнула на кухне посуда… а значит –
скоро есть позовут.
В белом гроте коляски, в подсвеченной солнцем тени –
детский сон вдохновенный.
От бегло скользнувшей улыбки
вдруг становится странно – и так неустойчиво-зыбко,
будто он, мой малыш, угодил в этот мир по ошибке,
будто мы не на даче – на свете остались одни.
На пелёнке ажурные тени в узоры сплелись,
в светло-серой листве – светло-серые быстрые птицы
мельтешат. На квадратике белого ситца
видно даже, как воздух смятенной спиралью струится
в зазеркальную высь.
И всё кажется – ангелы наши вот-вот проплывут,
на крахмальном экране возникнет их лёгкая стая,
их пресветлые лица взойдут – и в улыбке растают.
Рядом кто-то невидимый
томик Бодлера листает,
задремавшие яблоки с веток толкает в траву.
Задремавшие яблоки падают с веток в траву.
Пахнет вымытым полом. Полынью. Вареньем горячим.
И тепло, будто летом. Но всё-таки как-то иначе.
В тишине громыхнула на кухне посуда… а значит –
скоро есть позовут.
В белом гроте коляски, в подсвеченной солнцем тени –
детский сон вдохновенный.
От бегло скользнувшей улыбки
вдруг становится странно – и так неустойчиво-зыбко,
будто он, мой малыш, угодил в этот мир по ошибке,
будто мы не на даче – на свете остались одни.
На пелёнке ажурные тени в узоры сплелись,
в светло-серой листве – светло-серые быстрые птицы
мельтешат. На квадратике белого ситца
видно даже, как воздух смятенной спиралью струится
в зазеркальную высь.
И всё кажется – ангелы наши вот-вот проплывут,
на крахмальном экране возникнет их лёгкая стая,
их пресветлые лица взойдут – и в улыбке растают.
Рядом кто-то невидимый
томик Бодлера листает,
задремавшие яблоки с веток толкает в траву.
Кармен
(из цикла «Сны»)
На площади умираю.
Знойному полдню легко возвращаю
Остывший воздух.
Белый шёлк сорочки моей
Всё ярче, всё тяжелей –
Весь в расцветающих розах.
Выпал веер из рук, а гребень из кос густых.
Сладко нож в неподатливом теле стих.
Так вот чего я ждала от них!
Познавшая – засыпаю…
(из цикла «Сны»)
На площади умираю.
Знойному полдню легко возвращаю
Остывший воздух.
Белый шёлк сорочки моей
Всё ярче, всё тяжелей –
Весь в расцветающих розах.
Выпал веер из рук, а гребень из кос густых.
Сладко нож в неподатливом теле стих.
Так вот чего я ждала от них!
Познавшая – засыпаю…
***
На чёрной пустынной площади
разыгрывалась пантомима:
ссорились глухонемые –
женщина и мужчина.
Ждали, пока случайная
пара
фар
осветит их руки,
их лица,
чтобы успеть объясниться,
излиться
вполне,
пока на ночной стене
две гневные тени
растут, растут, растут,
повторяя каждое их движенье,
каждое обвиненье,
прежде чем их
по очереди
столкнёт на лету
в темноту
промчавшаяся машина.
