Баллады о самой себе
Крестины
I
Я молода была, невинна.
Снег февраля был чист и бел.
Я помню: фея Кофеина,
Я помню: фея Кофеина
Мою качала колыбель.
Мне пела песню Кофеина,
Посмеиваясь озорно:
Расти большая, Катерина,
Расти большая, Катерина,
Мое кофейное зерно.
В морозный день, во время оно,
Оторвалась от солнца нить.
Спустилась фея Шампаньона,
Спустилась фея Шампаньона,
Чтобы меня благославить.
Мне эта фея тоже пела:
Расти, расти, мое дитя!
Смотри, какая всходит пена,
Как искры ярко и мгновенно
И расточительно летят!…
Когда моя споткнулась вера,
Однажды на закате дня,
Явилась фея Сигарера,
Явилась фея Сигарера
И стала утешать меня.
Ах, помню, помню вкус соленый,
Тот мед, топленый на огне,
Который фея Страстильона,
Который фея Страстильона
По- царски подносила мне!…
Баюкала и баловала,
Подбрасывала высоко…
Зачем же я с большого бала,
Как перепуганная баба
Бежала в полночь босиком?…
II
Накопляла себя.
Даже скаред, слуга ювелирший,
Жадно так не искал,
обметая хозяйский верстак,
Золотину свою,
как искала я выгоды виршей,
Почитая их кладом,
что было, конечно, не так…
Разоряла себя.
Уж поверьте, что целый термитник
Растащить бы не смог
так прилежно, как я разнесла,
Измельча, искроша
между всяческих Петек и Митек,
Христорадную душу
и крупную соль ремесла.
Накопляла себя.
Каждый слог был сто раз проговорен.
Стыл строжайший чекан
На холодном лице серебра.
Вон монеты мои –
под кислотным дождем на подворье,
На собачьих задворках
монетного горе-двора…
Разоряла себя.
Лишь на это имела права там,
В белокровной, холерной –
моей – среди чьих-то держав.
В урожденном Себе
надо жить, коль страна бесновата.
В урожденном Себе,
от позора себя удержав.
Накопляла себя.
Все едино – хоть поздно, хоть рано –
Между всем и всегда
провисает спасительный мост.
Голубиный помет –
на чугунном лице у тирана,
А у жертвы из черепа
Черви обедают мозг.
Я не знаю, откуда пришла,
и не знаю, зовут как.
Плохо помню Отчизну
и вовсе не помню родства.
Мне осталось одно –
кругосветное плаванье звука –
Нерушимый союз
накопительства и мотовства.
III
Быть Катериной значит: ведьмой.
Быть Катериной значит: той,
Кому опасный пламень ведом,
Берущий верх над красотой.
Кому присущи – смех от боли,
Неистовство и похвальба.
Быть Катериной – Божья воля! –
Несправедливая судьба.
Прямой завет семьи старинной,
Напрасный подвиг – с детских пор
Быть неизменно Катериной,
Самой себе наперекор!
Утраты бьют, потери учат,
Но, не раскаявшись ничуть,
Быть Катериной – эта участь
Лишь Катерине по плечу!
А сколько пито, сколько пито
В сплошном дыму, в шальном кругу!
Быть Катериной – труд и пытка,
Не пожелаешь и врагу…
Упрек тяжел. Успех случаен.
Сто здравых смыслов загубя,
Быть Катериной – означает:
Любить тебя, любить тебя…
Городской романс
Мне этот город узок был в плечах.
Он не давал мне двигаться свободно.
Я в нем жила темно и чужеродно.
Был пуст мой дом и холоден очаг.
Но все таки со мной случались дни,
Когда он снисходил к моим заботам,
Учил меня смеяться не по нотам
И зажигать потешные огни.
И позволял налюбоваться всласть,
Как над Подолом сумрачным и душным
Отчаянная церковь вознеслась,
Фарфоровая Божья безделушка.
Но я порой испытывала страх
И, к землякам приглядываясь робко,
Все думала: найдется Герострат
И серной спичкой чиркнет о коробку…
***
Ложилась жизнь моя повально и невзрачно,
Как сорная трава, чей корень — извлечён
А тот, кто был иском, не найден, но утрачен,
Тот не существовал. Он, значит, ни при чём.
А тот, кто был любим, как дым по ветру гнулся.
Обдул и превознёс, окутал и обвил.
И только уходя, он молча оглянулся
И бросил горсть песка в глаза моей любви.
Венчальное
К чему приохотил, к тому и принудил.
К чему приневолил, к тому пристрастил.
И каждой отсюда идущей минуте
Смертельную ношу придётся нести.
А путь по ухабам — расхлябан, раскатан.
И прибыль известна — тюрьма да сума.
На вечные муки венчается с Катей
Тот кладоискатель, сошедший с ума.
Кого же он любит? Чего же он хочет?
Зачем ему долю горчить-горевать?
Ведь был он удачлив и кладонаходчив,
И весел, и молод, и щеголеват…
Ему б отступиться, искус — да отринуть,
Умом проясниться, лицом воссиять!
Раб божий, раб божий и раб Катерины,
Цикутой наполнена чаша сия!
«Гряди, голубица» положено петь ли,
Пока он, болезный, от радости пьян,
Шутя продевает головушку в петлю,
И руку — в колечко, и ногу — в капкан?
Но он — неотступен и самоуправен.
И светится риз голубая парча.
Гусарствовать поздно. Вампирствовать рано.
Но гвозди к ладоням пора приучать.
Поминальное
I.
Как поживаешь там, в нигде,
В нерадости и в небеде,
Там, после дыма, после пепла,
В преддверьи рая или пекла?
Как поживаешь там, в нигде?..
Как поживаешь там, ни в чём,
В нехолодно, в негорячо,
Там, после боли, после боли
И после всей моей любови?
Как поживаешь там, ни в чём?..
Смотрел ли ты из тьмы иной
За той прозрачною стеной,
Как я с неистовою силой
Винилась прежнею виной
И поровну тебя делила
И с Господом и с сатаной,
Но не с женой и не с могилой?..
II
Сто смехов и потех,
сто плачей безутешных,
Сто раз хочу судьбы
такой же, как моя.
Хочу её извлечь
из дней больных и грешных,
Поднять из черепков
земного бытия…
Пускай сто просьб моих
и сто твоих отказов,
И тысяча обид,
и ежедневный бой,
И хмель пустых пиров,
и кровь взаимных казней.
О, если бы опять!
Ах, только бы с тобой…
Пускай ты будешь ты,
и я останусь та же –
И домом без окна,
и дымом без огня.
Но пусть никто, никто,
узнав о нашей тяжбе,
Из этой кабалы
не выкупит меня!..
Хочу любить врага,
хочу не верить другу,
Хочу перемешать
жестокость и добро.
К побоям допустить
запальчивую руку,
Сторицей заплатить
за мужнее ребро…
***
Пока самой себе содействует погибель,
И так уютен день, как пыточный приказ,
Я из моей судьбы, надорванной на сгибе,
Вычёркиваю вас. Вычёркиваю вас.
Отныне будут все. Лишь вас не будет с нами.
Коль щучья наша пасть прокусит невода,
Близ этих берегов, не приходя в сознанье,
Скончается вода. Скончается вода…
Нет больше ни божеств, ни капищ и ни вотчин.
Всю нашу дребедень расхитит алчный тать.
Уж если пробил час, явившись как наводчик,
Грабители себя не заставляют ждать…
Они войдут гуртом, пытаясь всё сграбастать.
Обшарят, не ленясь, малейший закуток.
Они найдут меня, да и, пожалуй, вас там.
И станет их добром, — ты помнишь, — мотылёк.
Но нас-то не учить азам: аз, буки, веди.
Мы знаем нашу честь и наш закон не лжив.
И да святится храм, где издыхает ведьма,
Заутреню свою на славу отслужив!
Нечто средневековое
Вот перо и бумага.
Смелей, распишись в моей казни.
Хочешь – имя поставь
или крест нарисуй без затей.
Крючкотворством судейским
не надо оправдывать казус.
Моей смерти не важно,
каков из себя грамотей.
Власть твоя абсолютна.
Да будет же казнь абсолютна.
Мозг отрубят от сердца,
как это и раньше велось.
И какая мне разница,
будет ли это прилюдно:
Гребень пальцев чужих
мне воткнётся в смятенье волос.
Приговор справедлив,
Пусть палач поживится добычей.
Но – пожалуй расписку!
Хоть имя-то, имя черкни!
Это просто формальность,
почтенный и давний обычай:
Натуральный обмен
лужи крови на каплю чернил.
Эту каплю чернил
не стирает услужливый ластик,
И топор не берёт,
обрастая зубчатой резьбой.
Приговор справедлив.
Я рвалась к необузданной власти,
Чтоб натешиться ей
над тобой, над тобой, над тобой.
Ты раскрыл мои козни.
Даруй же мне казнь, как отраду.
И к бумаге беззвучной
притисни ладонь, как печать.
И тогда я клянусь
навсегда промолчать только правду.
Ничего, кроме правды –
вовеки клянусь промолчать.
Киевские вздохи по городу Тбилиси
Где расположен этот город? Где?
Не знаю, право. Знаю, что ко мне –
Душой цветов, премудростью камней
Он расположен. Это ли не чудо?
Он ночью спит отзывчиво и чутко,
И тени его взрослые длинны,
И северной там нету стороны –
Все окна как одно выходят к югу.
Мы с ним дружны. Он пожимал мне руку.
Каков он с виду? Строен. Лишь во сне
Возможна эта лёгкость. Вместе с ней –
Урок полёта. Это и понятно –
Ведь он стоит на самой крутизне
С отвагою танцовщицы канатной.
Неловкий шаг – и он уже в реке.
Его рука была в моей руке.
Мы с ним друзья, что важно нам обоим.
Какой там климат? Небо голубое
Главенствует. А надоест, – изволь –
Снег-альбинос, пушной, как белый кроль,
Ему бывает изредка приятен.
О, этот город не боится пятен
Воды на платье, на столе – вина.
Какая там религия? Одна.
Древнейшая, такая же, как встарь:
С друзьями – дружба. Стол её алтарь,
Где жертвуют ягнёнка или барана.
Зачем туда не еду? Ехать рано.
Повременю. Когда из дальних мест
Явлюсь, он встретит щедро, безвозмездно.
Да я скупа – предчувствие приезда
Жалею я истратить на приезд…
Накричав на тебя сто истошных «люблю»,
Подтвердив, что мой пыл до смешного неистов,
Я сегодня решусь и по трапу вступлю
В самолётную секту твоих адвентистов.
Гражданин реализм, навострите пенсне!
Вот он истинный город – и душен, и влажен.
Я в достаточной мере намучилась с ней,
С бестелесной любовью, с возвышенной блажью…
Гражданин реализм, вразумляйте меня!
Не побрезгуйте ни закоулком, ни щелью.
Не бывает на свете огня без огня.
Городов – без греха, И любви – без прощенья…
***
В том доме, где жила моя душа,
Теперь живут другие постояльцы.
Их жизнь имеет право состояться.
И я не захотела им мешать.
Течение их будничной воды
Могла бы запрудить моя плотина.
Я здесь жила. И, стало быть, платила
За смех веселья и за плач беды.
Пусть и они заплатят все сполна.
А может быть, судьба простит долги им.
Зачем же им чужая ностальгия,
Чужие сны, чужие имена?
Преступно будет преступить порог
И навязать им прежнюю картину:
Как тень моей плиты печет пирог,
Тень паука свивает паутину.
Как тень мужчины отворяет дверь,
И тень меня его целует нежно,
И тень ребенка ползает в манеже.
(Все это, впрочем, может быть теперь
У них самих. Вполне похоже, но –
Иные думы, драмы, драки, даты).
Я нынче тать ночной, я – соглядатай,
И мой удел – заглядывать в окно.
И домовым шуметь у них в трубе,
И вздохами вращать их вентилятор.
Но ни благословеньем, ни проклятьем
Не смею я напомнить о себе.
…И я сбежала прочь, как от погони…
Простилась с ними до скончанья дней…
И водоросли памяти моей
Качались в цветнике на их балконе…
***
Притаившись,
как ведьма в церковном дворе,
Я жила в декабре,
а потом в январе,
Пока некто февраль
меня выбрал на танец.
По-старинному низок
был первый поклон.
Он был очень немолод,
не очень влюблён,
Но мне чудилось,
что на него устремлён
Близорукой судьбы
указательный палец.
Моей шалой судьбы
указующий перст,
Безусловно,
чертил отличительный крест…
***
Зачем мой обезумевший магнит
К твоим прикован драгоценным рудам,
К серебряным ночам и медным утрам,
К железным струям, влившимся в гранит?!
Как туфли ночью, прежние следы
Хочу обуть, да жаль – ступаю мимо.
Я в том «давно», которое «давным»,
Здесь шла иначе – я была любима…
Теперь, вдали от цинандальских роз,
Из-под коронной изгнанная сени,
Я стала жить – как змеи в сенокос –
Меж трав, и косарей, и опасений. . .
***
Подозреваемый в любви!
Я предъявляю вам улики.
Взгляните: справа пьяный дождь
идёт, шатаясь и скользя.
Взгляните: слева белый свет
тому дождю равновеликий.
Сознайтесь же, что в этот день
вам не любить меня нельзя.
Подозреваемый в любви!
Вот ваши ночи-одиночи.
И ваши верно потому
во тьму уставлены глаза.
Сознайтесь же, что в эту ночь
меня вы видите воочью.
Сознайтесь же, что в эту ночь
вам не любить меня нельзя…
Грамматическая баллада
Причастием каким
нам должно причаститься?
Спряжением каким
запрячь свои умы?
Частица «не” теперь
есть целым, не частицей.
И места нет уже
местоименью «мы».
О, что осталось нам,
толчёным в этой ступе,
Идущим по стерне
подкошенных надежд?
Стоит прямая речь
в кавычках неотступных.
Винительный падеж.
И звательный падеж.
О, что осталось нам,
мучимым в этой муке,
Похмельным поутру
на празднике судьбы?
Неужто сослагать,
заламывая руки,
Ах, если бы! — кричать —
и трижды: если бы!..
О, что осталось нам,
болевшим этой болью?
дышать — вослед огню —
на чёрный уголёк?
Опять — я вам пишу.
Опять — чего же боле?
Неправильный глагол.
Страдательный залог.
***
Ах, разве надо было столько лет
Бесчинствовать, казниться, баламутить,
Чтобы понять: любовь отнюдь не данность,
А отнятость того, чего вовек нельзя отнять,
А уберечь – тем паче.
Песенка о вещах
Всё стоите в углах,
всё на полках лежите вы,
Вещи, вещи,
зловещие вы долгожители.
Вот рубаха его,
эта льстивая шельма.
Прилегала к нему,
обнимала за шею.
И запястья сжимала,
как будто хотела
Помешать замахнуться.
И вот — опустела.
Тварь гитара —
манерно, вульгарно, аккордно
Подтверждала слова
его слабого горла.
На коленях юлила —
живая такая,
А теперь, потаскуха,
другим потакает…
Был стакан —
побратим, и слуга, и ходатай.
да и тот во хмелю
согласился с утратой.
Я была его страсть,
его чадо и чудо.
до сих пор я живу.
И с другими ночую.
Всё на свете сохранно,
и всё — без изъяна.
даже этот стакан,
что шатается пьяный.
Даже этой струны
злополучная тема.
даже эта рубаха,
лишённая тела.
Встреча двух поездов
Неужели хватило —
мороза, сводящего скулы,
Неурядицы рейсов,
перронного взмаха руки,
Чтобы я возвратилась
к язычеству прежнего культа,
Чтобы свергнутый идол
опять выдыбал из реки?
Я топила его.
А река принимать не хотела.
Помню, как он поплыл —
заскорузлый, корявый Перун.
Побелела от страха вода:
деревянное тело
Было столь безобразно,
что труднодоступно перу.
Бедный старый божок!
Бедный мой неотёсанный идол!
Ты вмещал мою душу.
Теперь ты лишился души.
Непростимым обидам
смеялся, как будто не видел.
Так куда ж ты плывешь?!
Не спеши! Не спеши! Не спеши!
Я бежала вдоль берега.
Плача, просила прощенья.
Лишь речная вода
иногда отвечала на зов.
Вряд ли стоит винить
министерство путей сообщенья
В предумышленной встрече
продрогших ночных поездов…
***
Ах, как же я была слаба,
Когда решала, злясь и мучась,
Какие предпринять слова,
Чтобы отсрочить нашу участь.
Чтоб наш разрыв опять зашить
Суровой ниткою доверья.
Но, уходя, ты хлопнул дверью.
А я осталась дальше жить.
***
Я развернула перечень потерь.
Я за ночь много надышала дыма.
Я провинилась в том, что я теперь
Своим любимым больше не любима.
И в том, что выбегала на крыльцо,
И в том, что торопилась на свиданье.
Несчастный день. Несчастное лицо
Моё уже готово к увяданью.
Мой Бог, какая приторная соль
В моих слезах. А сны в чужой постели
Черны, как после смерти. Еле-еле
Я вылечить сумела эту боль.
Всю горечь, без облаток, без прикрас,
Глотнула залпом в миг больной и краткий,
Но снисхожденья не смогла украсть
У красной, у жестокой лихорадки.
Как горестно топорщится душа,
Как странно изуродованы мысли…
И серьги так беспомощно повисли
И кровью налились в моих ушах.
***
Это мёд.
Это яд.
Это я.
И глаза твои тёплые тают.
В неразумных слезах обретают
Споконвечную соль бытия.
Не огнём, но объятьем объят.
И объявлена явная тайна:
Обитаю в тебе, обитаю…
Это я.
Это мёд.
Это яд.
***
Век печалиться не могли мы.
Мы расстались — промчались мимо.
Но, не видимая никем,
Остаюсь я тебе на память,
Как колечко с выпавшим камнем,
На руке на твоей любимой,
На неверной твоей руке.
Поэзия
Борису Пастернаку
I
Не похвалой, не славой, не венцом
(Тем, кулинарным, – лавровым и гордым),
Она ложится оспой на лицо
И астмой перехватывает горло.
Сто тысяч слов, разрозненных в ночи.
Под утро начинается удушье.
И вот уже «Спасите наши души!»
Поэт в изнеможении кричит.
Куда бежать избраннику, тому,
Кто в этом мире призван быть поэтом?
В кино, в библиотеку или в гетто,
Под поезд, в ресторан или в тюрьму?
Бессилен возраст, бесполезна лесть.
Он будет отрекаться снова, снова.
Но в смертный час он задохнётся словом.
Поэзия – смертельная болезнь.
II
А он умел, под свист и гогот,
Своих прозрений не щадя,
Слыть обезумевшим Ван Гогом
На распростёртых площадях.
Не раз, не два, не трижды восемь
Он забывается в ночи,
Как забываются вопросы,
Сполна ответы получив.
На полустанке полуслова
Остановиться – нет больней.
И мой поэт справляет снова
Молчанья горький юбилей.
О, междуцарствия причастий,
Междоусобицы стиха!..
Лишь междометиям стихать
Между удачей и несчастьем.
И достаёт нелёгких сил
В урочный час сказать об этом.
Так горько царствуют поэты –
Как самозванцы на Руси.
