Бабий яр
Никто не верил слухам о беде,
Всю ночь кошмарил город, и в кошмаре
Рождался новый трудный, трудный день
И задыхался в копоти и гари.
Над городом стояла тишина,
Стеной стояли серые солдаты,
И чья-то участь в этот день проклятый
Была бесповоротно решена.
1941
Поминовение
(По дороге в Бабий Яр)
Кто безучастен, кто волнуется,
Приказ неясен и жесток.
Она идет по грозной улице,
Ребенка кутая в платок.
В какой-то миг судьба проклятая
Чуть приоткрылась ей одной.
Я здесь. Я чья-то провожатая.
И говорит она со мной.
Быть может, мучиться недолго нам,
И что нас ждет, и где исход?
Как тяжко на земле оболганным,
Из века в век, из года в год!
Нескладно что-то отвечала я,
Все это в давнем далеке.
Но помню — злая, одичалая —
Мадонну в траурном платке.
Прости, страдалица, прости меня
За то, что столько лет молчу.
Ведь я не знала даже имени.
Что я могу? Зажечь свечу?
1942
* * *
Бабы, что вы сделали из Киева?
Город превратили в зондерхаус!
В пепле Киев… Что вам до судьбы его?
Что вам и кровавый Яр, и хаос?
Что вам тень девчонки-заговорщицы,
Той, на фонаре, напротив рынка?
Лишь порой одна из вас поморщится:
Казни были — это не в новинку.
Вы резвитесь на руинах Киева
С теми, кто вчера чинил расправу,
И для нас теперь совсем чужие вы,
А для них вы только зондерфрау.
1942
* * *
Я исходила вдоль и поперек
Людскую душу в дни смертей и плена,
Я заглянула в каждый уголок,
Где боль жила, где верность, где измена.
В те дни, когда пути зашли в тупик
И пало все, что свято и велико,
Я, оторвавшись от стихов и книг,
Читала в людях, как в стихах и книгах.
Я открывала душу наугад,
Война и плен пытали наши силы,
Так половодье роет берега
И размывает клады и могилы.
Около 1942
* * *
Они кружат по улицам, как звери,
Они каштаны рубят в нашем сквере,
В людей стреляют просто, для забавы,
Ты видишь, видишь, снег идет кровавый,
Идет, и все становится багряным,
Да, и такое снится киевлянам…
И я уже не верю, что когда-то
Была на свете Аппассионата.
1941
* * *
Приказ подкреплялся угрозой расстрела,
Они покорились, но их расстреляли,
В те ночи свеча ни одна не горела,
Кто мог, уходил и таился в подвале.
И спрятались в тучи и звёзды, и солнце
От нашего слишком жестокого мира,
Покуда баварцы, покуда саксонцы,
Стреляя по окнам, врывались в квартиры.
Стучали прикладами в двери и стены,
Ломились в театры, дома и музеи,
Смеялись, как лошади, и неизменно
Горланили хором не в лад «Лорелею»…
Её утащили у Генриха Гейне,
Как брали хорошую вещь у еврея,
Её утащили у синего Рейна,
И пели, от водки и крови зверея.
1941
***
Они, как дети Гамельна, ушли,
Ушли под землю, канули, как в воду,
Исчезли навсегда в глухой дали
С глухим и страшным сорок первым годом.
Глазами обречёнными глядят,
Убогие котомки за плечами…
И длится это шествие в молчаньи
Под лающие окрики солдат.
