Опубликовано: «Независимая газета» — Exlibris, 18 ноября 1998 года
Автор: Александр Вознесенский
«Дух дышит, где хочет»
Про себя саму — узнаваемую и неуловимую
Ольга Кучкина. Итальянская бабочка. — М.: Книжная серия журнала «Арион» («Голоса»), ЗАО «РИК Русанова», 1999, 128 с.
ОЛЬГА КУЧКИНА давно и широко известна читающей публике как журналист, публицист, драматург, прозаик. Обозреватель «Комсомолки» до недавнего времени вела и свою телевизионную программу. Книга пьес Ольги Кучкиной «Белое лето» выходила в 1987-м, в 1988-м — повести и рассказы «Это я, любовь!», стихи печатались в журналах «Арион», «Дружба народов», «Звезда», «Знамя», «Новый мир», «Октябрь».
Сегодняшний поэтический сборник Ольги Кучкиной — второй по счету (первая книга стихов «Сообщающийся сосуд» опубликована в 1991 году). «Итальянская бабочка» продолжает серию «Голоса» поэтического журнала «Арион». В этой серии уже вышли книги Михаила Синельникова «Обломок» и «Балкон» Евгения Рейна. И вот — «очень женские, т.е. непредсказуемые стихи: наивные и горькие, искусные и беспомощные, ясные и сбивчивые, запинающиеся…», — как определяет их Олег Чухонцев. Или — так и хочется сказать, напротив, — «стихи Ольги Кучкиной сложны. Они сложны своей почти невозможной концентрированностью. Они сложны тем, что насыщены и перенасыщены переживаемым и пережиты». Это уже слово Новеллы Матвеевой. Впрочем, два мнения отнюдь не противоречат друг другу, и хотя с обоими поэтами можно не соглашаться, поэт третий скажет за себя сам:
Дух дышит, где хочет, а если не хочет,
замрет и не дышит, и нервы щекочет,
и с нервным расстройством везут недалече,
где тело, и душу, и нервы калечат.
Но дух переводит себя через время,
берет на себя предыдущее бремя,
и с духом собравшись, очнувшись в уроде,
смеется и плачет: свободен, свободен.
Не так уж много случаев в истории литературы, когда стихи начинают писаться уже после прозы, после драматургии. Хотя «казус журналистики» — особый. В конце концов Ольга Кучкина сначала журналист, потом — писатель. Однако рамки очерка становятся вдруг тесны. А чужие судьбы, те, что в проживании рождают классную публицистику, рано или поздно начинают заслонять, замещать собственную личность. И тут требуется немало душевных сил, чтобы вернуться к себе. Но тогда-то, быть может, и начинается настоящая поэзия. Та, что не встает в газетную полосу, но (и потому, может быть, тема «свободы духа» одна из ключевых для этой поэтики) чужой взгляд все равно проступает, и где бы ты ни был, образы слетаются к тебе, как бабочка из заглавного стихотворения. И сам поэт — эта бабочка: «Так задумала природа, / нет вины, а есть свобода. / Но семья не без урода — / ты в чужой горсти, прости».
Об этом необходимом и подразумеваемом возвращении — к себе — неявно говорит и сама композиция книжки (обратная или, если угодно, возвратная), где раздел «Из ранних тетрадей» отнесен в конец, и в этих тетрадях больше неверия и какого-то неженского нигилизма, чем в последних стихах Кучкиной. Вот из «раннего»: «Истины все перебрали. / Соль и смысл переврали. / Души обуглены. / Жизни загублены». И никакого продолжения не следует (миниатюра, впрочем, называется «Страшная сказка»).
А то, что «не раннее» и что открывает книгу, начинается хоть и усталым, но не безнадежным: «Уснуть не можешь — и помойка в голове: / останки дохлых чувств и полудохлых мыслей, / обрывки никому не нужных писем / и вдруг, как снег, случайный соловей. Трамвай, и тремоло, и старое трюмо, на рынок съездить прикупить фасоли…» и т.д. Живая жизнь. Ценность которой начинаешь ощущать отнюдь не в период юношеского романтического ниспровержения, как бывает у «ранних» поэтов.
Но главное, будет ли в уже сбывшейся жизни — новая жизнь, как новая свобода упорхнувшей-таки из чужой горсти — пустой — бабочки. И чем заполнить пустоту ладоней?
Она сказала:
купи мне собаку.
Он сказал:
у нас уже была собака.
Она сказала:
у нас уже была любовь.
Он сказал:
ее нечем кормить.
Корм этой поэзии — чувство. И оказывается, что сегодня можно писать не только «про текст», но и про себя самого. Себя саму — узнаваемую и тем не менее скользяще неуловимую.
