Женская поэзия

Тагер Елена (Анна Регатт)

Оригинал материала находится по адресу:
www.znanie-sila.ru/people/issue_75.html


"Связь времен", "ЗС" № 3, 1994 год
Последнее выступление 26 октября 1989 года


Перед нами - последнее выступление Натана Эйдельмана в музее А. С. Пушкина. И там же он должен был выступить 28 ноября 1989 года, но вместо этого оказался в больнице, и этот день стал последним в его жизни.

К выступлениям в этом музее Натан относился чрезвычайно серьезно. Он всегда подолгу и мучительно готовился к встречам с любой аудиторией. Та легкость, которую отмечали все его слушатели, была кажущейся, (на самом деле всякий раз Натан очень нервничал, но особое чувство охватывало его перед сообщением в музее на Кропоткинской. Надо сказать, что и люди, приходившие туда его услышать, тоже были удивительной аудиторией: любители, ценители, знатоки русской литературы, боготворившие Пушкина, многие прекрасно знавшие его жизнь и творчество.

В редакции "Знание - сила" мне дали кассету с этим выступлением Натана, любезно предоставленную работниками музея. Вернувшись из Станфорда, Натан рассказывал о том, что впервые прочитал в знаменитом американском архиве, и был не в силах скрыть гордость за русскую науку, так достойно и великолепно сохранившую честь национальной культуры в условиях эмиграции. Это был подарок судьбы, выпавший Натану в последние месяцы жизни,- десять недель работы в Станфордском архиве. В первые дни он приходил совершенно пораженный теми условиями, которые существовали там для работы. "Представляешь, я сам делаю ксероксы, сколько хочу, когда хочу, ничего не надо переписывать". Ежедневно приходил к самому открытию, покидал архив последним и возмущался, что нельзя там работать по субботам и воскресеньям. Всякий раз притаскивал кипу ксероксов и вечерами с наслаждением разбирал их.

Когда время пребывания в Станфорде подходило к концу, Натан с грустью сказал: "Поработать бы в таких условиях пару лет, сколько бы смог сделать!"

За свои пятьдесят девять лет он сделал немало. Но вдруг его потянуло к современности. "Пожалуй, оставлю на время свои века",- чуть смущаясь, признался он. В последних публичных выступлениях (включая настоящее) - живой пульс современности. И все-таки связанной с любимыми Эйдельманом XVIII-XIX веками. Может быть, в этой связи - для нас особая радость и особая грусть.

Ю. МАДОРА


Радищев - пушкинский герой, пушкинский человек
На Западе США находится один из лучших университетов Америки - Станфордский. Там я провел около трех месяцев. Сюжеты, связанные с работой в этом университете, разные. Сегодня разговор вокруг Пушкина.
Если рассматривать материалы русские, эмигрантские, судьба их сложна. Сначала они собирались в Европе, главным их средоточением стали Франция, Амстердам, другие европейские страны, потом постепенно материалы стали уходить в Америку. Во-первых, там больше платят, американские университеты самые богатые, во-вторых, наступление Гитлера, а также наступление Сталина вызывало у мемуаристов желание быть подальше. В результате шло огромное переселение людей и материалов. Это интересная, особая тема - проследить родословную движения документов.
Крупнейшим собранием Станфордского университета является собрание Бориса Ивановича Николаевского - меньшевика, участника революционного движения, заведовавшего архивом революции в Москве до 1921 года, потом попавшего в тюрьму за то, что ему не понравилось подавление Кронштадтского мятежа, затем - отъезд в Германию. Огромные материалы, которые он там сконцентрировал, нужно было спасать от фашизма. Часть из них ушла в Америку, часть была зарыта в землю. Из этой, зарытой части после войны что-то удалось найти, а что-то нашли фашисты, у которых эти материалы забрали наши спецсилы. По имеющимся у меня сведениям они находятся в Москве. Но основная часть архива была увезена сначала на Восточный берег Америки, а потом на Западный, в Станфорд, где Николаевский стал собирателем и хранителем собственной коллекции.
Я могу назвать десятки мемуарных документов, которые он организовал. Просто предлагал человеку писать дневники, воспоминания и платил деньги. Десятки тысяч материалов в его архиве. Но сегодня наш разговор - вокруг Пушкина. Самого Пушкина почти не будет, Пушкин больше "скопился" на Восточном берегу, где мне работать не пришлось, западных берегов пушкинские рукописи и материалы не достигли. Тем не менее разговор вокруг Пушкина - это не уловка человека, которому нечего сказать о Пушкине, мне иногда кажется, ассоциативный разговор вокруг Пушкина, о людях, даже далеких от него, сложно с ним связанных, зачастую более нам открывает Пушкина, чем, может быть, какой-то скрупулезный анализ чего-то близкого Пушкину. Главное, чтобы была реальная жизнь, духовная связь.
Сегодня будет три круга действующих лиц, среди которых незримо присутствует Александр Сергеевич. Одна группа - Радищев, XVIII век; вторая - русские цари и третья - русские пушкинисты.
Я явился в Калифорнию с желанием строго себя ограничить и заняться только своим делом, каким я считаю XVIII-XIX века. Но с первых же дней выяснилось, что XVIII-XIX века настолько близки к нам - я и раньше подозревал, что время это еще не кончилось, но в таком объеме, в такой интенсивности! Я кожей почувствовал, насколько все это близко.
Я обратился к коллекциям: заграничные коллекции - это верный путь, верный резервуар для разных поисков. Коллекция Владимира Львовича Бурцева, знаменитого историка, революционера, борца с царизмом, потом борца с большевиками, умершего в 1942 году в Париже; коллекция Сергея Григорьевича Сватикова, известного историка студенческого движения, автора книги об охранке, кстати, переизданной у нас (правда, очень малым тиражом), умершего тоже в начале Великой Отечественной войны. И коллекция Николаевского. Я честно обратился к материалам XVIII-XIX веков, хотя рядом лежали материалы - я читал картотеку Николаевского - Герцен, Брежнев, Рузвельт, Берия, "протоколы сионских мудрецов", социалисты-революционеры, процессы троцкистов, Ленин, родословная Ленина, Маркс, тайные общества в России, декабристы...
Но я твердо решил заниматься только тем, что мог бы успеть. И буквально с первых же дней - так поражающая меня связь времен! Вот Сергей Григорьевич Сватиков, человек довольно умеренных взглядов, в общем, не имеющий той идиосинкразии к советской власти, как, скажем, Бурцев, тем не менее он концентрирует материалы за границей и ищет, кому бы отдать архив.
Читаю его письма. Он пишет Николаевскому, Бурцеву. Вот, например, в 1932 году он вспоминает, как в 1890 гостил с отцом у Завалишина Дмитрия Иринарховича, декабриста. "Отец расспрашивает его о декабристском деле, а я, увлекающийся Жюль Верном и путешествиями, мешаю расспросами о русской Америке, и Дмитрий Иринархович с живостью необыкновенной… живописует русскую Калифорнию и русскую Аляску".
А вот материал о Радищеве: 1935 год, через сто лет после Пушкина, через полтора века после Радищева - Сергей Григорьевич Сватиков человек старый. "Исполнилось 145 лет с 1790 года, когда автор "Путешествия из С.-Петербурга в Москву" за издание своей книги был сослан в Сибирь... То, что изложено далее, слышал я от покойной матушки моей, а она - в свою очередь - слыхала от любимого преподавателя, руководителя в воспитании Павла Александровича Радищева, сына Александра Николаевича". Павла Александровича мы хорошо знаем: корреспондент Герцена, пламенный радищевец, и вот оказывается - он обучал матушку Сватикова, а Сватиков запомнил ее рассказ, обожая матушку! "Елизавета Федоровна Сватикова, матушка моя, урожденная Красеева, родилась в начале пятидесятых годов XIX века в Таганроге. Рано потеряла мать и была отдана в конце пятидесятых годов отцом своим в пансион Радищевых, существовавший здесь с середины сороковых до конца шестидесятых годов XIX века. Это был пансион для девочек, которым заведовали сестры Радищевы, дочери Павла Александровича (то есть внучки революционера. - Н. Э.). Я помню со слов матери, что сестры Радищевы были уже немолодые, преподававшие все науки, кроме французского языка, истории и географии. А их преподавал сам Павел Александрович... Руководителем воспитательной и образовательной части пансиона был тоже Павел Александрович, которому приходилось работать, несмотря на более чем преклонный возраст. Пансион пользовался хорошей славой у обеспеченных людей и у дворян. Задушевной подругой Элиз Красеевой была баронесса Мария Франк... Павел Александрович отличал этих двух воспитанниц, и помимо программы учил их естественным наукам, заставлял делать химические опыты, составлять гербарии из местной флоры и доверял им для занятий гербарии своего отца, часть которых была собрана Александром Радищевым еще до ссылки, а часть - в Сибири. Павел Александрович беспокоился о грядущей судьбе этих гербариев, которые проделали столько путешествий, но в 1860 году были в отличном порядке. Для приватных занятий с Павлом Александровичем Элиз и Мари приходили в его кабинет, где висел портрет Александра Николаевича со стихами на его смерть, сочинения Пнина. (Стихи-то известные, но что был портрет со стихами, нам неизвестно. - Н. Э.) Старик любил читать эти стихи, и девочки затвердили их с ранних лет: "Итак, Радищева не стало... Уста, что истину вещали, Увы! навеки замолчали, И пламенник ума погас... Кто к счастью вел путем свободы, навек. Навек оставил нас"... В кабинете Радищева декламировались такие революционные стихи о свободе!"
Сватиков продолжает. "Другой портрет, рассказывала матушка, висевший в кабинете, изображал юного и прекрасного Александра I, и под этой гравюрою торопливою рукою Александра Николаевича был написан слегка переделанный шестой стих из первой главы Евангелия от Иоанна: "И был человек от Бога с небеси послан, и имя ему Александр". Вот, - говорил Павел Александрович обеим девочкам, когда они уже подросли, - вот надпись, которую собственноручно сделал отец в первые дни александровского царствования, сделал в горячности чувств, обливаясь слезами. Ибо он поверил в Александра. Да как было не поверить? Открывались врата темниц, государственных тюрем, екатерининскому ссыльному, павловскому поднадзорному были возвращены отнятые права... Вскоре же был призван отец и к сочинению законов... И каково же было его разочарование, когда всего через полтора года пришлось ему вспомнить вечно памятные стихи: "Когда все потеряешь, когда не на что надеяться, жизнь - это позор, а смерть - это долг". И не только вспомнить, но и наложить на себя руки".
Какое разоблачение Александра I! Если бы это было у нас, писалось в 1930-х годах, это понятно, но это пишется за границей, в 1935 году, отчего приобретает особую ценность, так как автор - Сватиков - отнюдь не замешан в наших, скажем так, делах революционных. Он честно рассказывает о том, что помнит. "Портрет Александра I был пред лицом моего отца, умиравшего в тяжких мучениях, но и сами муки физические были не столь тяжки для него, как негодование на себя самого, как он мог хоть раз, хоть в чем-нибудь поверить одному из этих людей. Такая слабость может быть искуплена только смертью. Вот были слова Радищева".
"Павлу Александровичу, - продолжает Сватиков, - пришлось быть главным хранителем памяти его знаменитого отца. В те годы, когда формируется характер человека, он стал его спутником и товарищем в изгнании. По прибытии в Илимский острог Радищев принялся с радостью за образование детей своих, но не столько дочери Катерины, сколько сына Павла. Для него этот мальчик стал единственной надеждой на сохранение памяти и о нем, и об его идеях. Для Павла Александровича записал он по памяти оду "Вольность", и эпитафию на могиле матери, и другие стихотворения и заставил выучить наизусть. И Павел Александрович нараспев, по-старинному, повторял их своим ученицам семьдесят лет спустя".
Дважды Радищев пережил ужас, который не мог забыть никогда,- при аресте и когда из Петропавловской крепости в стужу беззащитного, закованного в цепи помчали его в далекую Сибирь. Мысль о возможности пережить что-то подобное вновь, ненависть к чудищу самодержавия и крепостного права и сознание бессилия одинокого гражданина в борьбе с этим чудищем заставили Радищева наложить на себя руки.
Затем следуют рассказы о морозах, о разнообразных занятиях. И вдруг - прекрасная деталь - "матушка моя говорила по-французски с женевским произношением, так ее выучил Павел Александрович. Когда его мать спросила: "почему по-женевски мы говорим?", старик Радищев отвечал: "Так меня отец выучил". Учитель у него был женевец. Поразительная цепочка. Был какой-то женевец в XVIII веке, учитель Радищева, в результате Сватиков в годы наших первых пятилеток говорит по-французски с женевским произношением! Рассказывая о николаевском царствовании, Павел Радищев как-то обмолвился: "Ведь тридцать, милые девочки, тридцать лет нельзя было упоминать имени отца, один Александр Сергеевич Пушкин осмелился.
Но и то - что он сказал о великом гражданине!"
Мы знаем, что Павел Радищев негодовал позже на пушкинскую статью о Радищеве. Попытки переиздать сочинения отца были безрезультатны. "Когда же русский народ услышит о моем отце и прочтет его сочинения?" - повторял Павел Радищев.
А дальше - чудный эпилог длинного рассказа. "В начале семнадцатого года, незадолго до Февральской революции я был уволен от военной службы в чистую отставку и поспешил на юг повидать свою мать. Единственный сын, я, естественно, ждал, что буду встречен ею с радостью. "Почему ты не в военной форме?" - спросила меня мать вместо приветствия. Я объяснил. "В наше время место мужчины на фронте, - сказала она, - если бы был жив Павел Александрович Радищев, он сказал бы тебе то же самое". Я сказал, что от мобилизации и от службы я не уклонился, но и от увольнения в чистую отставку я не могу уклониться, что я уже записался в один из сибирских отрядов помощи армии и в конце февраля выезжаю опять на фронт. "А, это - лучше, - сказала мать, - но я предпочла бы видеть тебя на фронте в ряду бойцов, а не в Красном Кресте и не в земгоре. Ну а теперь - здравствуй!" И она снова стала любящей матерью. Вообще многие педагогические взгляды и моральные воззрения Радищева были усвоены матерью моей от его сына, и верность этим взглядам она ставила выше всего. Ни о чем я так не сожалею, как что не записывал по свежей памяти ее рассказов. Но и то, что изложено выше, кажется мне достойным внимания и памяти. Париж, 1935 год".
Разговор о событиях полуторавековой давности как о семейном деле заставляет нас понять, насколько все близко и рядом. И Пушкин еще ближе. И времена связаны.
Я начал с этого, потому что Радищев - пушкинский герой, пушкинский человек.
В орбите Александра I
Продолжим движение по истории пушкинских времен. Дальше мы попадаем в орбиту Александра I, даже шире - всей династии Романовых. Эта династия заслуживает нормального исторического подхода, как и всякая другая. После многих десятилетии обязательных проклятии, разоблачении, сейчас, кажется, наступил период обязательных славословий и культа - вместо объективной оценки.
Александр I - одна из личностей, говорящая о многом в связи с Пушкиным, но кроме того, интересная и сама по себе.
Огромная подборка материалов сосредоточилась в Станфордском архиве, дипломатических - в частности. К этим архивам нередко обращались историки, но выборочно, а здесь есть поразительные вещи. Вот, скажем, документ о смерти Александра I. Граф Ла Фероне, французский посол, пишет из Санкт-Петербурга 23 марта 1826 года, передавая о слухах, которые, как мы знаем, бывают куда более интересны чем официальные сообщения: "В народе был распущен слух, что в день прибытия тела императора Александра будет произведен бунт; предлогом к бунту послужило требование солдат, чтобы им показали тело Александра, которое, к сожалению, находится в таком состоянии, что показано быть не может. Ходят слухи, что в подвалах Казанского собора заложены бочки с порохом. Чтобы успокоить общество, полиции пришлось спуститься в подвалы, полиция выкатила оттуда бочки с водой... Наконец, используется общая всем русским склонность верить в чудесное и распускаются якобы предсказания о кратковременности нынешнего царствования. Высшее общество тоже разделяет эти страхи и при этом беспокойство наблюдается во всех классах. Император ежедневно получает анонимные письма с постоянной угрозой покушения на его жизнь в случае, если виновники заговора... будут приговорены к смертной казни".
Можно не сомневаться в справедливости сказанного - автор находился в постоянном контакте с Николаем. Когда мы размышляем, почему было казнено, по российским законам, так мало, не хочу сказать, что Николай испугался этих писем с угрозами, но все-таки их надо учитывать. "До сих пор не удалось еще обнаружить авторов этих преступных писем, из которых одно недавно было доставлено ему самому в тот момент, когда он садился на коня, - продолжает Ла Фероне. - Его величество не выказывает никакого страха и продолжает свои публичные выступления и обычные прогулки. Передают следующие его слова, делающие ему честь: "Они хотят сделать из меня тирана или труса. Им это не удастся, я не буду ни тем, ни другим". Императрица ни в малейшей степени не разделяет уверенности монарха. Каждый раз, когда он выходит, она впадает в большое беспокойство и успокаивается только тогда, когда император возвращается. Однако чрезвычайные меры, принятые для охраны дворца, только увеличивают тревоги. Многочисленные патрули ночью регулярно обходят дворец, и артиллерийские орудия до сих пор стоят в манеже, который около императорской резиденции. Тем не менее, господин барон, в день прибытия тела императора в Казанский собор все было совершенно спокойно, одна из больших тревог должна уже исчезнуть, и нет никаких данных предполагать, что процесс, который так важно было ускорить, близится к концу. Каждый день производятся новые важные открытия, которые усложняют это несчастное дело".
Я знал и ранее, что несколько ящиков коллекции Николаевского - документы Александра I, а один ящик посвящен его смерти. Что же там оказалось? Копии архивных материалов из разных мест Европы, а кроме того, масса газет. В частности меня поразил эмигрантский диспут, описанный в пражской газете "Возрождение" от 24 ноября 1929 года со ссылкой на "Письмо из Праги". Споры идут о том, умер ли государь император в Таганроге. Диспут описывается как спортивное соревнование. Деникинская молодежь кричит "Долой!". Им нужен таинственный император, нужен образ этого человека. В советской России эти чувства еще не волнуют публику. Но в шестидесятых годах, когда появится публикация Льва Дмитриевича Любимова, начнется гигантский сбор информации о том, умер император или ушел, и выяснится, что это захватывает очень многих людей. Однажды в серьезной научной аудитории я шутливо попросил проголосовать: кто за то, чтобы Александр I умер, а кто - за то, чтобы ушел. Девяносто пять процентов голосовали за то, чтобы ушел...
Продолжаю перелистывать материалы по этому вопросу. Я в свое время печатал статьи, посвященные загадке смерти Александра I, и сейчас готовлю новую публикацию. Читаю любопытные исследования представительницы известного старинного дворянского рода, материалы об Александре. Нахожу новые подробности, которые не появлялись в советской печати. Прав Юрий Михайлович Лотман, что даже самый идиотский слух интересен, зачастую интереснее факта. Например, были разные слухи, куда ушел Александр I. Был и такой: он ушел в Грецию участвовать в борьбе за ее освобождение. Слух любопытный - свидетельство определенной либеральной репутации. Дальше Анна1 сообщает со слов своего деда: Александр I сказал, что он намерен отречься в 1827 году и что именно потому он не обнародовал изменение о престолонаследнике. Неизвестно, какой расклад получится, поэтому он придерживал решение до окончательного результата.
Дальше идет рассказ о связях семьи с великим князем Николаем Михайловичем. Это внук Николая I, он жил в начале XX века, переписывался с Львом Толстым, был крупным историком, автором книг об Александре I и Елизавете Алексеевне. Он первый решительно отрекся от всех своих прав и конфликтовал с Николаем II, поскольку ему не нравился Распутин. Человек либеральный, он совершенно не обижался, когда ему Лев Толстой писал: "Милостивый государь Николай Михайлович", никаких "ваших высочеств". Он оставался в Петербурге, был арестован ВЧК из-за близости к царской семье и расстрелян.
Анна рассказывает, что в 1916 году, находясь в Лондоне, она присутствовала при разговоре Николая Михайловича с лордом Бьюкененом. Они говорили Об Александре I, и Николай Михайлович сказал, что в свое время отдал дань легенде о старце Федоре Кузьмине. Но потом пришел к выводу, что это совсем другая история, а Александр I умер, как полагается. А теперь, после 1916 года, снова думает, что тайна все-таки есть, и даже просил у своего родственника Николая II разрешения опубликовать собранные материалы, но Николай II не согласился.
Лев Дмитриевич Любимов, известный автор книги "На чужбине" и исследователь тайн Александра I, в свое время выступил в печати на эту тему, в частности о вскрытии гробниц Петропавловской крепости. После смерти он свой архив оставил мне (мы вместе занимались поисками). На сегодняшний день я - с помощью Любимова и сам - набрал около тридцати разных рассказов, начиная от академика Нечкиной и кончая тогдашними ленинградскими журналистами, которые свидетельствовали, что в 1921 году гробницы вскрывались, что все цари оказались на месте, а Александра I там нет. Правда, среди этих рассказов нет ни одного свидетельства первой степени, все что-то от кого-то слышали.
Еще одно свидетельство - очень яркое - я отыскиваю в выписках Николаевского. "Париж, "Последние новости", 20 июля 1933 года. Заголовок: "Гробницы русских императоров и как большевики их вскрывали". "В Варшаве у одного из членов русской колонии имеется письмо одного из видных членов петербургского ГПУ с рассказом о вскрытии большевиками гробниц русских императоров в усыпальнице Петропавловского собора. Вскрытие произведено в 1921 году по требованию "Помгола", выступавшего с проектом конфискации в пользу голодающих драгоценностей, заключенных в императорских гробах".
Краковская газета "Иллюстрированы курьер Цодзенны" приводит это историческое письмо: "...Пишу тебе, - так начинается письмо, - под незабываемым впечатлением. Открываются тяжелые двери усыпальницы, и перед нашими глазами появляются гробы императоров, установленные полукругом. Перед нами вся история России. Комиссар ГПУ, являющийся председателем комиссии, приказал начать с самых молодых... Механики открывают гробницу Александра III. Набальзамированный труп царя сохранился хорошо. Александр III лежит в генеральском мундире, богато украшенном орденами. Прах царя быстро вынимают из серебряного гроба, снимают с пальцев перстни, с мундира - ордена, усыпанные бриллиантами, затем тело Александра III перекладывается в дубовый гроб. Секретарь комиссии составляет протокол, в котором подробно перечисляются конфискованные у умершего царя драгоценности. Гроб закрывается, и накладывают на него печати. Такая же процедура происходит с гробами Александра II и Николая I. Члены комиссии работают быстро: воздух в усыпальнице тяжелый. Очередь за гробницей Александра I. Но здесь большевиков ожидает неожиданность. Гробница Александра I оказывается пустой. В этом можно, очевидно, видеть подтверждение легенды, согласно которой смерть императора в Таганроге и погребение его тела было фикцией, им самим придуманной и инсценированной для того, чтобы остаток жизни окончить в Сибири старцем-отшельником. Жуткие минуты пришлось пережить большевистской комиссии при вскрытии гробницы императора Павла. Мундир, облегающий тело покойного царя, прекрасно сохранился. Но кошмарное впечатление производила голова Павла. Восковая маска, покрывавшая его лицо, от времени и температуры растаяла, и из-под остатков виднелось обезображенное лицо убитого царя. Все участвовавшие в мрачной процедуре вскрывания гробниц торопились как можно скорее закончить свое дело. Серебряные гробы русских царей после перенесения тел в дубовые устанавливались один на другой. Дольше других возилась комиссия с гробницей императрицы Екатерины I, в которой оказалось очень большое количество драгоценностей.
…Наконец, мы дошли до последней, точнее, до первой гробницы, где покоились останки Петра Великого. Гробницу трудно было открыть. Механики заявили, что, очевидно, между внешним гробом и внутренним находится еще один пустой, который затрудняет их работу. Начали сверлить гробницу, и вскоре крышка гроба, поставленная для облегчения работы вертикально, открылась и перед взорами большевиков предстал во весь рост Петр Великий. Члены комиссии от неожиданности в страхе отшатнулись. Петр Великий стоял как живой, лицо его великолепно сохранилось. Великий царь, который при жизни возбуждал в людях страх, еще раз испробовал силу своего грозного влияния на чекистах. Но во время перенесения труп великого царя рассыпался в прах. Страшная работа чекистов была закончена, и дубовые гробы с останками царей были перевезены в Исаакиевский собор, где и были помещены в подвальном помещении".
Тайна Александра I остается.
В царствование Николая I идет уничтожение документов. И первым это заметил Пушкин. Николай сжег дневники, сжег материалы своей матушки, вдовы Павла I, а потом сжег дневники вдовы Александра I. Много и других документов было изъято. Я по своему опыту архивной работы знаю, что многих документов, которые должны быть, нет вообще, например бумаг Зубова. И еще одного известного, в частности по Пушкину, человека - Петра Михайловича Волконского, начальника Главного штаба, в разное время министра двора, "железного князя", который всегда сопровождал Александра I, потом Николая. Он был главным лицом в Таганроге, где скончался Александр I. Если уж была тайна, то Волконский знал больше других, хотя про него говорили, что он произносил всего одно слово за год, и это слово было "нет". Тем не менее есть письмо его правнучатой племянницы, сообщающей, что после смерти "железного князя" Николай I лично посетил его дом и изъял дневники.
Пушкин, который как раз документы собирал, намекал Николаю (а тот делал вид, что не понимает), что имеются загадки Петра, брауншвейгского семейства, Пугачева, Павла I, Екатерины II. Пушкин, как хищник, ходил около этих материалов, желая их осмыслить исторически и художественно…
Продолжая эту тему, мы выходим за пределы пушкинской жизни, но все равно Пушкин рядом. В Станфордском архиве огромная коллекция романовской династии. Эта коллекция не единственная, но очень большая. В ней характеристики разных людей. Например, Николаевский собирал некрологи великих князей.
Вот некролог Андрея Владимировича (именно на него часто ссылался Лев Дмитриевич Любимов, а мне говорил незадолго до смерти: "Вот человек, который допускал уход Александра I"), сына великого князя Владимира Александровича. Умер через несколько месяцев после XX съезда партии, осенью 1956 года. "Андрей Владимирович - очень образованный, высококультурный человек. Он держал себя в высшей степени скромно, и только беседуя с ним, можно было заметить его всестороннее образование. В своей жизни был очень точным и аккуратным человеком. В России доказательством его аккуратности было то, что он был постоянным секретарем частных собраний царской семьи. За время своей жизни Андрей Владимирович собрал обширный, весьма ценный архив, написал мемуары, все это является ценным материалом для русской истории, и надо надеяться, что со временем этот архив станет доступен для русского общественного мнения".
В архиве Николаевского находится интереснейший архив Александра II. И прежде всего - поразительный материал, связанный с княгиней Юрьевской-Долгорукой. Александр II в 1866 году вступил в связь с юной смолянкой Екатериной Михайловной, ей был в это время 21 год ему - 48. Супруга Александра II была больна, и когда она умерла, Александр II морганатическим браком сочетался с княгиней Юрьевской. Это единственный русский император, женившейся на русской, все остальные женились на датских и германских принцессах. Попутно собраны материалы, связанные с темой Долгоруких. Именно они, как известно, пытались ограничить самодержавие во времена Бирона. С ними жестоко расправились Анна Иоанновна и Бирон.
Задним числом хроника личных страстей Романовых поразительна. Чего стоит рассказ о пламенной любви юного наследника Александра II к уже царствующей британской королеве Виктории. Он чуть не сделал ей предложение. Но возможность брака исключала возможность наследования русского престола. Автор светской хроники пишет: "Это необходимо для истории, это необходимо для понимания общества. В конце концов, такой роман, он открывается после смерти. Так же, как весь мир теперь знает о прошедшей через всю жизнь любви великого американского президента Франклина Делано Рузвельта к Люси Резерфорд".
Вернемся к княгине Юрьевской-Долгорукой. От Александра II у нее было двое детей: сын и дочь. Дочь дожила до 1959 года. Сама княгиня умерла в 1920... Это уж совсем рядом.
Читаем поразительные истории. Она не хотела конституции. По простой причине: считала, что если ее супруг, Александр II, даст конституцию, то его убьют. Когда его убили, она выпустила брошюру на Западе, как бы в защиту конституционных идей в России, и ей отвечали люди от русского двора (чуть ли не тетушка Льва Николаевича Толстого) в защиту самодержавия. Кипели страсти. Жена монарха Александра II была за конституцию, тетушка Льва Толстого возражала.
Уже после революции рассказывается о сложных отношениях княгини Юрьевской и ее семьи. Ее дочь вышла замуж за внука Александра Сергеевича Пушкина. И княгиня Юрьевская упрекала его. "Как Вам не стыдно: внук Пушкина и знает по-русски только два слова: черт и дурак!" Мало того, он сражался на стороне Германии во время первой мировой войны...
После революции княгиня Юрьевская решила продать архив, и тогда был приглашен Николай Алексеевич Марков, крупный знаток архивного дела. Были объявлены к публикации два тома мемуаров Александра II за 1870-е годы (это попало в советскую печать), 443 письма к княгине Юрьевской и 152 ее письма. Но в это время Юрьевская умирает, а дочь Ольга решительно возражает против публикации, так как считает, что некоторые интимные подробности могут быть использованы против ее отца, Александра II, которого она чтит и любит. Ею был наложен запрет на публикации. А дальше начинаются сложные перипетии с бумагами. Часть, видимо, пропала, некоторые были проданы на аукционе в Ницце, перед войной. В настоящее время значительная часть дневников и бумаг из этого архива сосредоточена в Колумбийском университете Соединенных Штатов, и работники университета сообщили мне, что они готовят публикацию.
Но один документ Марков все-таки успел издать в сокращенном виде в Белграде в газете "Новое время" в 1923 году. Он не был замечен нашими историками, но у Николаевского он, конечно, есть, характерная его черта - ничего не упускать2 .
Так вот, маленькие две странички, относящиеся к человеку, немаловажному в биографии Пушкина.
Белград, 18 февраля 1923 года, Марков: "Разбирая по поручению княгини Юрьевской сохранившуюся часть ее архива, я нашел собственноручную запись императора Александра II, в которой он отмечал, что доктор Каррель3 , лечивший Николая I, был невольным убийцей его отца, исполняя приказание, ослушаться которого он не посмел".
Слухи о том, что Николай I кончил жизнь самоубийством, ходят давно. Я тоже пытался исследовать этот сюжет и обнаружил явно подмененные Листы в камер-фурьерском журнале. Листы подобраны так, что бюллетени о его состоянии здоровья все более и более безнадежны, но заметно, что листы эти подложные. Были разные свидетельства. Главным свидетелем был внук директора медицинского департамента. Он говорил, со слов деда, что Николай I покончил с собой. Но вот перед нами свидетельство Александра II, сына, человека весьма осведомленного. Правда, его свидетельство дошло до нас через Юрьевскую да еще через Маркова.
Марков продолжает: "Я задал вопрос по поводу этого документа княгине Юрьевской, княгиня Юрьевская подтвердила мне это, добавив, что подробности о смерти Николая I она слышала лично от императора Александра II. Схитрил ли Каррель и дал недостаточную дозу яда или сильный организм Николая I оказал упорное сопротивление, - неизвестно.
Факт, что Николай I несколько дней жестоко страдал и наконец, за несколько часов до смерти, призвал наследника, открыл ему ужасную истину. Положение уже было безнадежное: умирающий император был счастлив уйти туда, где нет ни печали, ни воздыхания. Сдавая "команду" не в добром порядке, Николай I просил не преследовать Карреля. Этим и объясняется, что Каррель долгое время оставался и при Александре II, хотя никогда не пользовался его симпатией и доверием.
Если я не ошибаюсь, незадолго до Турецкой войны он был удален по настоянию княгини Долгорукой-Юрьевской (а впоследствии и княжны) и заменен ее протеже, доктором С. П. Боткиным, родоначальником докторской врачебной династии". (Заметим в скобках: Сергей Петрович Боткин, знаменитый врач, чей сын был уничтожен вместе с царской фамилией в 1918 году. - Н. Э.). "Профессор Грубер, вскрывая тело Николая I, обнаружил яд. (Профессор был арестован, мы до сих пор не знаем причин его ареста. - Н. Э.) Княгиня Юрьевская знала и название яда, но вспомнить его не могла... Гордый император был не в силах перенести разгрома в Крымской войне и покончил счеты с жизнью. В книге "Мемуары императора Александра II", приготовленной мною к печати, которая пока еще не вышла в свет по независящим от меня обстоятельствам, запись императора Александра II о смерти своего отца приведена дословно. Кстати, появившиеся в газетах сведения, будто Госиздат печатает "Мемуары Александра II", думаю, ложь. Все манускрипты императора, начиная с 1870 года, находятся у меня и копии с них ни у кого нет".
Все вышесказанное Марков напечатал в 1923 году. С тех пор дело не продвинулось, Михаил Николаевич Покровский сказал бы: "Ну подумаешь, какая разница, умер Николай I своей смертью или отравился".
Есть связь между трагедией подданных и трагедией правящих. Если вдуматься в слова Пушкина: "Видел я трех царей". Павел I - судьба ясная. Александр I - полная меланхолия, возможный уход, тайна гроба и т. д. Третий - Николай I, свидетельство сына о самоубийстве. А четвертого знать не хочу, - пишет Пушкин о наследнике, - мне его не видеть. Наследника взорвут в 1881 году. Трагичность русской истории страшно выявляется и в судьбах царей, а это то, о чем полезно и важно думать.
Таковы "царские сюжеты", - разумеется, не все, - связанные с Пушкиным.
И наконец - пушкинисты
В течение длительного времени положено было считать, что пушкинизм существует только в Советском Союзе, хотя в эмиграции - первой, второй и третьей - было немало людей, всерьез занимавшихся Пушкиным и его наследием. Эти люди и сейчас есть. Я бы назвал блестящего исследователя русской литературы в Станфордском университете Лазаря Флейшмана; недавно умершего Глеба Петровича Струве; знаменитого исследователя русской философии и общественной мысли Федотова; формально принятого обратно в Союз писателей, но живущего за границей Ефима Григорьевича Эткинда. Это далеко не полный перечень. Долго не было контактов, даже упоминание было невозможно. Только иногда смелые ученики Бориса Павловича Козьмина писали: "Разумеется, мы говорим только о тех материалах, которые опубликованы в Советском Союзе". Это было смело, потому что намекало на другие - за рубежом.
Пушкинистом номер один, который считал важнейшим условием (конечно, в послесталинское время) для развития советского пушкинизма, кислородом для него - общение с Западом и обмен информацией, был Юлиан Григорьевич Оксман. Он всячески пытался завести контакты с западной наукой. В архиве Николаевского есть его переписка с очень крупным ученым, по тогдашним нашим понятиям, ярым антисоветчиком, Дмитрием Ивановичем Чижевским, известным исследователем русской литературы XVIII-XIX веков. Ему пишет Николаевский, который все на свете знал: "А читали Вы, как Вас Оксман отделал в журнале "Вопросы литературы"?" Это 1958 год. Чижевский ужасно обижен и пишет, что знает всех этих и что "статья Оксмана меня вовсе не располагает к полемике с советской наукой". Николаевский ехидничает: "Рецензия написана с заданием показать, что советские литературоведы могут с успехом бить литературоведов русско-эмигрантских в соревновании чисто научном". Николаевский считал, что для Оксмана было важно хотя бы упомянуть имя Чижевского в Советском Союзе.
Чижевский кается, жалеет, что Оксман недоступен: он все-таки знаток. В других случаях Чижевский жалуется: пишут, что его позиция не соответствует нашим взглядам (Н. Гудзий) или даже, что его книга напечатана на средства американских империалистов (А. Белецкий).
Интереснее всего дискуссия по вопросам языкознания в "Известиях Академии наук" за 1957 год, № 6, там просто сказано: "пусть этими вопросами занимаются на Западе".
Николаевский в ответ не дает Чижевскому расслабиться, посылает фотокопию статьи Оксмана, говорит: "Имейте в виду, что Оксман весьма солидный человек и совсем не большевизан; недавно возвращен с Колымы, куда был послан в 1938 году. Дана директива критиковать эмигрантов, но пишут о них с большим знанием. Я говорю, конечно, об отзывах в специальных научных изданиях - не в газетах, где стиль остается старый... Разозлитесь на Оксмана и напишите". Чижевский все-таки не написал. Меж тем Оксман продолжал действовать и завел контакты, пользовался оказиями с целью сохранить материалы для русской литературы. Сейчас мы знаем, что замечательный многотомник Мандельштама, изданный на Западе (редактор Глеб Петрович Струве), в немалой части материалов, документов, комментариев обязан Юлиану Григорьевичу Оксману, который в начале шестидесятых годов посылает эти материалы. Письма Оксмана к Струве лежат в Станфордском архиве в собрании Глеба Петровича Струве. К счастью, почти все опубликовано4. Поскольку нам эта публикация пока не очень доступна, я позволю себе кое-что из нее зачитать.
Представим себе совсем близкие шестидесятые годы. Известный пушкинист Оксман пишет крупнейшему знатоку и, по нашим советским понятиям, сверхъярому антисоветчику, чрезвычайно любящему русскую литературу, написавшему ряд классических трудов об эмигрантской русской литературе, Глебу Петровичу Струве. "Теперь другие времена, сейчас времена от рождения Хрущева".
Речь идет о мемуарах Всеволода Александровича Рождественского. "20 ноября 1962 года. Нас обоих (то есть Юлиана Григорьевича Оксмана и Елену Михайловну Тагер. - Н. Э.) смутил ваш сочувственный отклик на эти мемуары. Дело не просто в том, что в этих воспоминаниях много лживого и лицемерного. И я, и Елена Михайловна когда-то близко знали В. А. и даже любили его. Но примерно с начала тридцатых годов В. А. стал вести себя так, что от него отшатнулись все, кто когда-то его знал. Он стал выступать официальным обвинителем многих ленинградских поэтов и литераторов на закрытых процессах. Разумеется, этим он спас свою жизнь, но имеем ли мы право так легко амнистировать людей нашего круга, которые принимали участие в гибели наших друзей, родных, близких, которые вольно или невольно содействовали террористическому режиму Сталина, подрывали веру в человека, человечность, издевались над этикой. К числу этих продажных нигилистов примкнул и Всеволод Рождественский, талантливый поэт, наш товарищ, прапорщик 1917 года, человек, лично близкий в свое время лучшим людям Петербурга 1914-1918 годов. Он исходил из принципа, прокламированного Петром Андреевичем Вяземским, "Лучшее средство быть свободным при деспотизме - служить этому самому деспотизму". Но никто не лишил нас права иметь свое суждение об этих служителях культа; независимо от тех побуждений, которыми они руководствовались, идя в Орду. Конечно, какой-нибудь Благой, не совершая тех мерзостей уголовного порядка, на которые шли рождественские всех мастей, объективно примыкал к тому же кругу "ликующих, праздноболтающих, обагряющих руки в крови", но я ведь благих не склонен прощать". "21 декабря 1962 года. Много времени отдаю в последнее время Краткой литературной энциклопедии. Несмотря на вопиющие пропуски и ошибки, это в наших условиях очень передовое издание. Недаром оно встречено в штыки всей черной сотней - протесты в ЦК подписали Бабаевский, Софронов, Кочетов, Лесючевский, Дымшиц, Самарин... Особенно негодуют за "прославление" Бабеля, Артема Веселого, Ахматовой, М. Волошина, за включение в эту энциклопедию молодых - Аксенова, Вознесенского, за глумление над Бабаевским и Волковым, за недооценку Ажаева, Вирты и других бездарных сталинистов. Второй том делается в очень нервной обстановке - Ильичев может разогнать редакцию. В своей пессимистической трактовке общелитературной ситуации я, к сожалению, совершенно прав. В Москве сейчас очень холодно, а до новой оттепели опять далеко. На днях я выступил на общем собрании сотрудников Института мировой литературы с резкой критикой руководства ИМЛИ за недооценку зарубежных научных работ, я перечислил книги и статьи Рива, Малия, Маркова, Якобсона, Левинского и других. Я протестовал против того, что не пускают за границу настоящих специалистов, за счет которых ездят в увеселительные поездки администраторы, не имеющие за рубежом никакого авторитета. В последнее время особенно нашумел отказ президиума Академии наук выпустить в Америку на лингвистическую конференцию В. М. Жирмунского. В Югославию не пустили М. П. Алексеева, в Венгрию - меня. Я заявил, что под фирмой президиума АН орудует Иностранная комиссия, состоящая из невежд и фашистов, выгнанных из других учреждений (все поняли, что я имею в виду ведомство Берии). Меня на этом остановили и лишили слова, но эффект был. Я не думаю, чтобы последовали какие-нибудь явные репрессии. Иностранная комиссия вовсе не заинтересована в том, чтобы мое заявление подверглось серьезной проверке.
На перевыборах правления Союза писателей я надеюсь выступить с мотивированным заявлением об отстранении от ответственных в Союзе должностей всех тех писателей, которые выступали лжесвидетелями на закрытых процессах в 1936-1952 годах в Москве, Ленинграде. Это, конечно, программа-минимум. Я могу назвать имена только тех, о ком слышал от их жертв. Например, профессор Р. М. Самарин, будучи деканом филологического факультета Московского Государственного университета, в числе многих других отправил в лагерь на пять лет доцента А. И. Старцева, обвинив последнего в том, что его "История североамериканской литературы", том 1-й, написана по заданию Пентагона. Правда, директор издательства "Советский писатель" и главный распорядитель бумаги и денег, отпускаемых на советскую литературу (Лесючевский. - Н. Э.), в бытность свою в Ленинграде отправил в лагерь Николая Заболоцкого, Елену Михайловну Тагер, а на тот свет поэта Бориса Корнилова. Сверх того, по его донесениям было репрессировано еще не менее десяти литераторов, в том числе Ольга Берггольц, жена Корнилова. И Старцев, и Заболоцкий, и Тагер писали во все инстанции о злодействах Самарина и Лесючевского. Никаких последствий их протесты не имели. Самое страшное, что они и не опровергали разоблачений, ссылаясь на то, что искренне считали всех оклеветанных ими писателей антисоветскими людьми. На костях погибшего в застенках Г. А. Гуковского сделал карьеру Д. Д. Благой. А укреплял эту карьеру присуждением ученых степеней и званий всем явным и тайным заплечных дел мастерам именно Благой, он был председателем экспертной комиссии при Министерстве высшего образования (1947-1957). Этот самый Благой сделал еще одну мерзость. Не успели меня арестовать, как он доложил Бонч-Бруевичу и в Главлит, что нужно срочно снять мою фамилию из всех библиографических справочников, которые готовились к юбилею. На этом основании было изъято более 25 ссылок к книге, "Пушкин в печати за сто лет. 1837-1937". Почин Благого был подхвачен. Мои книги, сданные в печать до моего ареста, выходили без моего имени или под чужими именами. Некоторые вовсе не вышли в свет и погибли. Такова, например, судьба двух томов критического издания Гаршина, вышел в свет только III том, потому что он был напечатан в 1934 году, раньше первых двух. Я начал с III тома ("Письма"), чтобы облегчить комментирование первых двух, но по иронии судьбы первые два так и не вышли.
Восьмого января 1963 года на редколлегии "Литературного наследства" произошел следующий эпизод. Обсуждался проект тома, посвященного советской литературе двадцатых - тридцатых годов. В числе многих других неизданных материалов, предложена была публикация интереснейших записных книжек Бабеля. Член редколлегии Благой прерывает докладчика заявлением: "Меня тошнит от изданного Бабеля, зачем же еще печатать его мерзкие рукописи?". Несмотря на то, что в коллегии "Литературного наследства" сейчас много гасителей и душителей, остолбенели даже они. Воцаряется тишина, которую я прерываю словами: "Товарищи, я не понимаю вашего смущения, ведь Дмитрия Дмитриевича тошнит и от Достоевского!" Вопрос о публикации записных книжек Бабеля был решен положительно (разумеется, это не значит, что они в самом деле будут напечатаны)".
И последнее. 2 июня 1963. Оксман пишет Струве: "Все, что вы мне присылаете, свое и чужое, не остается за семью печатями, в моем столе и шкафах. Я не согласен в этом отношении ни с М. П. Алексеевым, ни с Виноградовым, ни с Н. К. Гудзием, которые, располагая очень большими возможностями, все книги, ими получаемые и покупаемые за рубежом, хранят за семью печатями. Все мои многочисленные друзья и ученики читают все то, чем располагаю я, а в своих лекциях, докладах и в научных дискуссиях я широко пользуюсь материалом, который у нас принято замалчивать. Я первый стал громко называть и имена исследователей, двигающих русскую литературную науку за рубежом, невзирая на их политические формуляры. Я получил... брошюру Иванова-Разумника, очень ценную во многих отношениях, хотя его самого я очень не люблю. О его двусмысленном поведении во время процесса эсеров и во всех последующих дознаниях 1930-1937 годов мне много рассказывал Е. Колосов, с которым я случайно встретился в Омской тюрьме, где К. был потом расстрелян вместе с другими эсерами, привезенными из Тобольска в июле 1937 года.
Получил неизданного Гумилева..."
Вскоре переписка прервалась, последовали перехваты, доносы, Оксмана обвинили во всех смертных грехах, было приказание не упоминать его имени в печати. После смерти - он умер 15 сентября 1970 года, я не увидел ни одного некролога. Конечно, в Станфордском архиве есть некролог, появившийся там месяц спустя. Его написал Глеб Струве. Он писал: "Моя переписка с ним была в начале шестидесятых годов. Вскоре после того он снова попал в опалу, но был оставлен на свободе. Имя его было снято почти со всех изданий, в которых он входил в редакционную коллегию, в частности, он исчез после первого тома из списка редакторов Краткой литературной энциклопедии. Ни 70-летие, ни 75-летие его не были официально никак отмечены, несмотря на крупные его заслуги перед наукой. Все же один раз запрет был снят незадолго до смерти. Но и после смерти в советских газетах не появилось его некролога, хотя в них постоянно отмечаются смерти гораздо менее значительных людей".
Я записал речь Виктора Борисовича Шкловского, произнесенную на похоронах Оксмана. Речь была в сюрреалистическом порыве, Шкловский выкрикнул у гроба: "У подножия гробницы Тимура похоронен Улугбек, он изучал звезды и составил звездный каталог, и его убили. Сколько стоят звезды? Сколько стоит книга? Сколько стоит одна буква науки? Юлиана нет, а мне нужно позвонить ему, а я не могу этого сделать. Простите меня, я стар. Кто следующий?"
Начав с Радищева и увидев, что он, в сущности, наш современник, мы пришли в наши дни и убедились, что Оксман относится к именам XIX века. Иными словами, все связано. Мы все состоим не из воды, а из истории.
Конечно, настало время публиковать материалы о Пушкине и других писателях, изданные за границей. Бывший сотрудник музея А. С. Пушкина в Москве Геннадий Барабтарло вместе с сотрудниками университета Миссури в Канзасе выпускает журнал "Борнао", целиком посвященный Набокову. Думаю, что это - только начало.
Настала пора огромных публикаций. И тут-то узнаем, что оторванные от России люди вовсе не занимались второстепенными вещами и совсем не зачахли. Да, были оторваны от России, но не чахли, а спасали честь, держали марку. И сейчас выходят неожиданные книги, появляются поразительные материалы.
Мне хочется закончить одним текстом из подборки Николаевского, он наиболее близок к Пушкину.
Престарелый, на закате лет, в 1937 году, знаменитый, гремевший некогда на всю Россию публицист Александр Амфитеатров в русской газете "Сегодня" (Рига, 1937 год) публикует статью о Пушкине5.
В своей статье он предоставляет слово собеседнику из Японии. В какой-то момент я подумал, что он его выдумал, но потом понял - нет.
Итак, "Пушкинские осколочки", Александр Амфитеатров: "Единственный знакомый мне здесь в Италии японец говорит и пишет по-русски не хуже многих кровных русских. Человек высокообразованный, по профессии, как подобает японцу в Европе, инженер-наблюдатель. Большой любитель, даже знаток русской литературы и восторженный обожатель Пушкина. Превозносит "солнце русской поэзии" едва ли не выше всех поэтических солнц, когда-либо светивших миру. Способен беседовать о Пушкине часами и безошибочно читает наизусть его стихи, страница за страницей. При этом - давно заметил я - питает особенное пристрастие не к знаменитым пьесам и строфам, которые обычно у всех в памяти и на устах как неизбежная рекомендация и поэтический паспорт Пушкина, но цитирует по преимуществу малоизвестные отрывки, черновые наброски, неоконченные стихотворения - вообще какое-нибудь такое мелкое и "незаконченное", что и не во всяком полном собрании сочинений найдется. А уж издатели так называемых "избранных произведений" почти всегда подобными "пустяками" пренебрегают. И очень неразумно поступают - говорит японец - это все равно, что, найдя на улице драгоценный алмаз, оставить его валяться в пыли, потому что он не похож на шлифованный граненный бриллиант, который вы видели в театре и на балу в колье модной красавицы. Пушкина нельзя делить на великого Пушкина и Пушкина маленького. Он всегда, везде, во всем велик и многозначителен.
Помните?
Ты любишь с высоты
Скрываться в тень долины малой,
Ты любишь гром небес, но также
Внемлешь ты
Жужжанью пчел над розой алой.
В Пушкине, - говорит японец, - такое вот, именно такое мировое звукослитие, от грома в небесах и до жужжания пчелы над розой алой. И везде он одинаково прекрасен. Все внял: и неба содроганье, и горний ангела полет, и гад морских подводных ход, и дольней лозы прозябанье.
- Знаете, конечно, знаменитый дифирамб Пушкину поэта Полонского? - Мало, что знаю: некогда имел удовольствие собственными ушами слышать, как Полонский читал его на знаменитом торжественном заседании Общества Любителей Российской Словесности при открытии московского памятника Пушкину. Полонский читал, хотя на костылях, но с великим пафосом, "голосом влюбленного тигра", как потом безжалостно сострил Михайловский. Старый поэт имел огромный успех и заслуженный, потому что искренне, до слез, и впрямь влюбленно волновался радостью пушкинского апофеоза. Но стихи-то, по правде сказать, все-таки неважные. Как почти всегда у Полонского, смесь энтузиазма с опасением, что "не поймут", а отсюда и рассудочное стремление растолковать - вторжение рифмованной прозы".
Далее - долгий, очень интересный разговор Амфитеатрова с японцем.
Повторяю, до середины мне казалось, что японец придуман, но нет, настоящий японец, особенно, когда речь зашла об иллюстрациях Пушкина. Японец стал доказывать, что Азия в некоторых отношениях лучше понимает Пушкина, чем Европа, потому что "вы, русские, вы, европейцы, ленивые на воображение и заставляете за себя работать авторов. А мы, Азия, сильны мечтою, любим мечту, а потому нам от поэта довольно образов, которых впечатления дарят нас мечтами, вводят в настроение, дают воображению поплыть, подобно ладье, оттолкнувшейся от пристани, - каждому в свое море, под своими парусами. А "что дальше", это - уже вопрос нашей чувствительности.
Четверостишия Пушкина, переведенные на наш язык, приняты в Ниппоне с восторгом, как свои, положены на музыку нашими композиторами, их поют на улицах. И решительно никто не спрашивает: "что дальше?". Потому что они просты и ясны, как рисунки наших, ниппонских пейзажистов, которые вы, европейцы, так любите, хотя, простите за откровенность, очень мало в них понимаете. Совсем не то в них ищете и видите, что мы, довольные пейзажем постольку, поскольку он позволяет нам заполнять его простор - каждому своей собственной духовной жизнью. В этом Пушкин больше наш, чем ваш, не с Европой, а с Азией".
..."A сказать Вам, - слегка улыбнулся я на его пылкий энтузиазм, - в чьем чтении я слышал однажды эту сказку об убитой медведихе и вдовце-медведе? - Вероятно, кто-нибудь из ваших великих актеров? - Нет, интереснее - Федора Михайловича Достоевского. - Быть не может! Когда, где? - Да тогда же, в московский Пушкинский праздник 1880 года, на вечере Общества любителей российской словесности. Тургенев читал: "Зима. Что делать нам в деревне", "Зимнее утро" и "Тучу". А Достоевский в одном отделении "Пророка", а в другом "Весенней теплою порою..." Чудесно читал.
Японец прикрыл свои узкие глазки, качнул головой: "Не знаю... Странные вы русские люди... Слышать, как Пушкина читали Тургенев и Достоевский! Я за подобное счастье охотно пожертвовал бы несколькими годами жизни". - Да, хорошо вам жертвовать, когда жизни-то у вас впереди, может быть, еще три четверти века, а у меня - наоборот, три четверти века за спиной, а впереди... тут, знаете, не разжертвуешься!" Но - сойдемся на Пушкине".
Этими строчками я позволю себе закончить...

К печати подготовлено
Ю. МАДОРОЙ и А. ТАРТАКОВСКИМ

1 К сожалению, из-за плохого качества кассеты не удалось понять, о каком "известном старинном дворянском" роде говорит Н. Я. Эйдельман Анна - представительница этого рода.
2 Например, после войны за границей оказываются крупные офицеры НКВД. Некоторые перешли с Власовым. По заказу Госдепартамента они пишут отчеты, строгие отчеты о своей деятельности в Воркуте, Магадане. Кое-что печатается. Николаевский с помощью Станфорда покупает у них эти отчеты (я, конечно, скопировал их).
3 Было два лейб-медика, лечивших Николая I, - Мандт и Каррель.
4 Л. Флейшман. Из архива Гуверовского института. Письма Ю. Г. Оксмана и Г. П. Струве.
5 Это очень любопытная тема - как отмечалось столетие Пушкина в 1937 году Во всяком случае, куда более значительно, чем то, что отмечалось в 1987.В 1987 - свобода, а юбилей хуже. А в 1937 году - может быть, оттого, что нет свободы, - это стало крупнейшим событием.



Назад к списку

Поиск

Письмо автору
Карта сайта
 1
eXTReMe Tracker