Благо-
Творительность

Авторы сборника

Гальперин Иосиф

Публикация в сборнике "Шрамы на сердце"

Россия, Москва                       1950


Родился в Оренбурге. Журналист, публицист, прозаик, поэт. Выпускник журфака МГУ. Работал в «МК», "Российской газете", "Общей газете", "Огоньке", "Совершенно секретно", "Культуре", "Новых Известиях". Автор шести книг стихов. Дипломант Фонда Артема Боровика за лучшее журналистское расследование.


СОН ПОСЛЕ КОДОРИ

Я умер на зелёном склоне
у перекрёстка трёх дорог,
когда попробовал с ладони,
но не почувствовал глоток.
И принимая в грудь осколок
увидел в свой последний час
волну маисовых метёлок –
там кто-то уходил от нас.

Я поднимался над ущельем,
над кукурузным пятачком,
над водопадом, над прицельным
и беспорядочным огнём,
и над своим застывшим взглядом.
Лежало тело у тропы,
я был над ним. Пока что рядом,
но отделён, как от толпы.

Я полетел сквозь чёрный воздух,
забыв умение дышать
и тактику атаки взводом,
как на войне - парадный шаг.
Родные тени возникали,
из света в свет переходя,
меня встречая без печали
залогом инобытия.

И вот уже у тёмной двери,
врасплох сияющей каймой,
на грани света и потери
последней ниточки земной
меня окликнула неслышно
чужая золотая тень:

«Эй, лейтенант, куда летишь ты!
Не время, не пришёл твой день.
Постой. Послушай, возвращайся.
Ну я прошу – тут дело есть:
что я не без вести пропащий,
до дома донеси ты весть.

Ты отпусти меня в могилу,
тебе поверят – я умру.
Как надоел мне долг постылый
маячить мрачно на юру!
Я присягал другому флагу,
другому гимну и гербу,
и я несу свою присягу
как погорелец на горбу!»

Он замолчал, а я очнулся
у перекрёстка трёх дорог.
В груди осколок шевельнулся,
но сердце поразить не смог.




СОРОК ЖИЗНЕЙ
                                              Ветеран – м. лат., престарелый
                                              служака, сановник, чиновник…
                                              В.И.Даль


                                              Ветеранам своих походов цезари
                                              раздавали завоеванные земли.


Выжив, больше не помнят войны белорусские битые ели
и Днепром отмытый от крови санитарно-белый песок.
Это сами создали мы:
                                    хрестоматийные складки
                                                             до сих пор долгополой шинели
и гранит повторяемых памятью
                                              никогда не рыдающих строк.

Но скажи, ветеран, что тебе это чуждое имя?
Чтоб навеки созвучием раны к себе притянуть?
Сорок жизней пройдёт, на посмертной твоей годовщине
этим цезарским словом тебя не дадут помянуть.
Пусть умелец меча называет себя ветераном,
уставной отставник вспоминает прославленный путь,
ты – забыл уже, как неумелым, решительным, рваным
швом сапёрной лопатки зашивал европейскую грудь.

Ты участник, но не ветеран. Пенсионы тебя не кормили.
Молодою ладонью гимнастёрку обжав под ремень,
отскоблив сапоги от германской прилипчивой пыли,
ты вернулся туда, где лежала Россия во мгле.
И – в атаки, осады, обходы, котлы, окруженья,
продолжая движенье, ты сорок веков штурмовал
чаще – план, реже – быт, потому что, при всём уваженьи,
ты колбасную очередь с пулемётную не уравнял!

Вы – солдаты войны, керосинок, учебников, жизни,
добровольцы труда, рычагов, авторучек, лопат.
Сорок жизней пройдёт, и на вашей заслуженной тризне
Этим словом наёмным никогда вас не оскорбят!




ОБЛОМОК

Он был полковник кавалерии,
осёдланный большой женой.
Глаза голубеньким горели,
как недопитое вино.

Усы, ковры и разговоры,
дом и снаружи, и внутри
напоминали цветом порох,
но тот, который не горит.

Подмоченный вином отставки,
скрывая это предо мной,
он показал штыки и шашки,
объединённые стеной.

Но на ковре, как на картине,
я видел лишь одну деталь:
сиянье ножен чёрно-синих,
скрывающих густую сталь.

И я рванул эфес рукою -
мальчишка, слабенький щенок,
я жаждал тяжести и крови!..
Но был обломанным клинок.

Почти у самого эфеса
кончалась стали полоса,
и не было у сабли веса,
и крови не просил тесак.

Потом знакомство продолжалось
ещё, казалось, целый день.
Но я свою не прятал жалость -
я был безжалостен совсем.

А он станочки и тисочки,
пивные кружки и фарфор -
трофейный гонор худосочный -
мне демонстрировал в упор.

В дождливом дворике пустынном,
десятилетья сбросив кладь,
он выстрелил из карабина
и дал к плечу его прижать.

Мелкокалиберка, подделка,
небоевой, невзрослый пыл...
За это пожалел отдельно
и больше в гости не ходил.



* * *
                               Отцу, Давиду Гальперину

Как душа проступает на коже
обречённым рисунком морщин,
так, старея, вы стали моложе,
поколенье военных мужчин.

Старит мудрость итогом печалей.
Есть печаль умаления сил...
Ваши старшие беды — в начале,
их полуторки не укачали,
проверяя болотный настил.

Колыбели - купели — воронки –
шаг ускоренных курсов бойца.
Вы мудрели, послав похоронку,
жгла махорочная хрипотца.

Как сквозь марлю — кровавые пятна,
смерть сквозь веки ложилась на сны,
но погибшего звали обратно:
из окопа — за парту бы с ним!

А когда наяву вы вернулись,
зря казалось, что юность пришла –
на болоте вы с ней разминулись,
через сорок лет догнала...

«В многой мудрости — много печали...»
Есть печаль умаления сил,
ну а ваши печали — в начале,
их трёхтонки бортами качали,
увозя в наступающий тыл.

По-мальчишески веруя в братство,
в младших братьев с тревогой смотря,
к пенсионным годам — не богатство,
вы скопили листву сентября...

 

Назад к списку

Поиск

Письмо автору
Карта сайта
 1
eXTReMe Tracker